но хрономер продолжал его бесстрастно отсчитывать. Далеко за полночь, когда мы наконец отпустили друг друга, Тесла поднялся, чтобы докинуть в камин еще деревяшек. Ненадолго скрылся в ванной. Я лежала, слушая плеск воды. Щеку колюче щекотала шкура. Вставать не хотелось. Меня накрыла странная безразличная истома – не то от усталости, не то от голода, а может, от всего и сразу. Я наконец-то отогрелась после купания в заливе, внутри растаяли последние островки льда, и вместо них теперь по телу расползался жар. Я вяло размышляла об этом, механически отмечая, как сжимается где-то в животе. Кажется, в последний раз мы ели еще на «Каролине», а потом был долгий путь… Мысли о еде вызывали отвращение, но пить хотелось.
Я заставила себя сесть. Тесла вернулся в комнату, опустился на шкуру рядом.
– Тебе что-то нужно?
– Да ничего… Я сейчас.
Вдруг ясно представилось, как он обнимает меня – грязную, отвратительно мокрую, липкую от пота; как прикасается, пачкая руки… опять. Дверь в ванную хлопнула громче, чем мне бы хотелось.
Крохотная комнатка была наполнена паром. Запотели и зеркало, и блестящие краны, подернулась матовой пеленой отделка стен. Я забралась в белую чашу ванны. На бортике у стены стояла мисочка с мылом – желтоватая масса пахла сладким, а вместо крупинок золы в ней застыли кусочки каких-то листьев.
Листья оказались мелкими, но довольно колючими. Их края царапали кожу, пока я старательно намыливала каждый дюйм тела. Воду включать не хотелось – столько бесценной чистой жидкости может стечь в никуда, пока буду возиться. Лишь раз я повернула кран, чтобы сделать пару жадных глотков, и снова закрыла.
Обрывки листьев, сминаясь и разламываясь, распространяли пряный аромат – незнакомый, но приятный. Когда я наконец смыла с себя пену, на коже остался легкий флер сладости. Чужой – но, кажется, именно это было мне нужно.
Выбравшись из-под жаркого душа, я долго стояла, склонившись, и хватала ртом струйку воды. Полотенце, естественно, валялось в комнате – и теперь я смотрела, как натекает под моими голыми ногами лужица. С волос капало. Я кое-как отжала мокрые пряди над раковиной и, помедлив, провела ладонью по зеркалу.
На запотевшем стекле очертилась широкая темная линия. Глаза – серые, будто выцветшие. Зеркало души, вдруг вспомнила я старинную поговорку. Если именно в глазах отражается душа, то мне как раз такие подходят – поблекшие, утратившие яркость. Обесцвеченные и невыразительные, молчаливые, как я сама. Потому что слишком много во мне того, для чего слова не придуманы.
Россыпь веснушек на переносице тоже поблекла. Как будто под душем я вместе с грязью стирала собственное лицо.
Рука дрогнула, снова касаясь зеркала. Медленно, дюйм за дюймом, убрала белесую влагу. Туманная пелена исчезала, обнажая черты. Кончик носа… скулы… рот.
Я глубоко вздохнула и уставилась в стекло. То, что глядело на меня оттуда, было чужим, таким же чужим, как непривычно сладкий запах моей кожи. Абсолютно чужим – но ужасающе реальным.
Я настолько отвыкла смотреть на себя в зеркала и любые отражающие поверхности, что почти забыла, как на самом деле выгляжу. Нет, выбросить полностью из головы сам факт своего уродства я не могла, но со временем заменила его образом, реальную картину – выдуманной, и сейчас они никак не желали складываться. Безжалостная реальность и удобная фантазия сталкивались, наслаивались и распадались, а я заставляла себя смотреть. Глухо билось сердце, пальцы сжимали влажный край раковины.
Смотри… Смотри, потому что это то, что видит он, и, думаешь, ему проще? Думаешь, ему не больно? Тв-варь…
Пальцы сами сжались в кулак. Зеркало издевательски скалилось в ответ.
Разум сработал привычно, сдержав глупый порыв.
Нет. Нельзя. Оно ведь чужое. И оно ни при чем.
Я отвернулась. Уставилась на собственные ноги.
А это – мое, и значит, можно…
– Ника?..
Стук в дверь прозвучал, словно еще один удар сердца.
– Ника, все в порядке?
– Я…
Я закашлялась, прочищая горло. Все-таки сплюнула в мойку.
К черту. К черту все. Как-нибудь проживу…
– Выхожу.
Мы уснули на диване, прижавшись друг к другу. Камин догорел и, как ни претило натягивать на себя просоленные шмотки, все же пришлось. К тому же сказалась привычка всегда быть готовым. Когда беда придет, она не даст нам времени одеться.
Беда пришла утром. В облике Алвы – холеного, вылощенного и весьма довольного собой.
– Выспались, гости дорогие? – распахнув дверь без стука, прищурился он. – На выход.
Возражать смысла не было. За спиной Волшебника, как обычно, маячила пара амбалов, поэтому мы, натянув ботинки, двинулись к двери.
Алва шутовски посторонился, широким жестом приглашая пройти. Я не без удовольствия отметила, что за внешним лоском проглядывают следы недавнего бедственного положения – пожелтевшие синяки странно не вязались с уложенными волосами и щегольским длиннополым жакетом. Я хмыкнула. Пижон. Пижон и трус – вон, опять охраной обложился, даром что под жакетом кобура виднеется. Боится в одиночку против безоружных, и кого боится – собственного брата!..
Словно угадав мои мысли, Алва поморщился. Впрочем, возможно, у меня просто на лице было написано все, что я о нем думаю. Или же он элементарно испытывал отвращение, глядя на это.
– Мы немного прогуляемся – хочу вам кое-что показать. – Самодовольства в его голосе хватило бы на пятерых. – Я знаю, вы голодны, но не волнуйтесь, это не займет много времени. Потом сразу отправимся завтракать.
– Алва, что происходит?
Двойник, уже развернувшийся к нам спиной, резко крутанулся. Взметнулись полы жакета.
– Что происходит? – Взгляд Алвы сверлил моего спутника. – Изумительный вопрос! Вы почти две недели держали меня пленником на моем собственном ледоколе. И почему сейчас вас удивляет, что теперь моя очередь?
Непривычные устаревшие «недели» царапнули слух.
– Это была не наша идея, – заметил Тесла.
Алва шагнул к нему. Долгое мгновение смотрел в глаза.
– Ну конечно. – В негромком голосе двойника кристаллизовался лед. – И только поэтому вы сейчас здесь – а не там, куда мы направляемся.
Путь оказался коротким – мы прошли уже знакомыми коридорами, но по дороге свернули в какой-то червеобразный тупик, окончившийся лестницей. Ступени вели, против всех ожиданий, наверх – кажется, с одноэтажной базой я все-таки промахнулась.
Кованые металлические пролеты, впрочем, закончились быстро. Лестница уперлась в дверь, которую Алва небрежно толкнул плечом. Обернулся – и сказал, перекрывая волну шума из-за распахнутой створки:
– Добро пожаловать на арену.
Мы стояли высоко. Почти под самым потолком широкого круглого помещения, вытянутого, как
