но все же не настолько, чтобы добиваться ее неправедными средствами, – это видно из только что приведенных слов. В нем живо чувство долга и, стало быть, подчинение военачальникам; требования воинской дисциплины даже до некоторой степени у него сходят за голос самой правды, так, например, он говорит Филоктету:
Не волен я; вождей приказ исполнить
И правда мне, и выгода велит.
И Филоктет с этой точки зрения правильно его оценил, когда он говорит про него:
Бесхитростный, прямой,
Чужих приказов верный исполнитель.
Но этим не все сказано; следует взвесить еще одно обстоятельство. Пожалуй, развей Одиссей Неоптолему свой план еще там, под стенами Трои, честный юноша бы отказался. Поэтому он там заручается только в общей форме его согласием, частности же своего замысла сообщает только здесь, когда путь к отступлению уже почти отрезан. И при этом получается еще следующее немаловажное драматургическое удобство, выступающее с особенной силой при сравнении пролога нашего «Филоктета» с прологом «Электры». И здесь и там тайный план сообщается одним действующим лицом другому почти что в виду неприятеля; и здесь и там критик мог задать поэту вопрос, почему это сообщение не состоялось раньше, на досуге и вне опасности. Но в «Электре» поэт затруднился бы дать на этот вопрос удовлетворительный с психологической точки зрения ответ: Талфибий с Пиладом и в Крисе, и на всем пути были при Оресте, и последний везде мог с бо́льшим удобством развить перед ними свой план мести, чем здесь, перед дворцом Атридов, из которого в любую минуту могли выйти люди и задержать подозрительных чужестранцев. Единственным извинением поэта было, что, в силу единства места, он должен был именно здесь представить этот необходимый для зрителя разговор. Но это соображение драматургическое, а не психологическое. В нашей трагедии, напротив, поэт оправдан с обеих точек зрения: Одиссей потому только здесь посвящает Неоптолема в свой коварный план, что раньше это сообщение вызвало бы в душе честного юноши слишком горячий и сильный протест.
Правда, и здесь Неоптолем не уступает без сопротивления; но Одиссей, этот тонкий психолог, знает, как это сопротивление сломить. Его главный аргумент – столь соблазнительное в подобных случаях: «только этот единственный раз!»:
Я знаю, отрок: от природы ты
Не приспособлен ближнего бездолить
Сплетеньями излучистых речей.
Но верь: победа – драгоценный дар!
Решись! А там – и правде мы послужим.
На час один лишь душу ты свою
Мне предоставь для замысла кривого;
А как потребность минет – хоть всю жизнь
Благочестивейшим слыви из смертных.
Вот эти три силы – заманчивый призрак победы, неудобство отступления и это «только этот раз!» – и подчиняют ему мало-помалу душу Неоптолема. И все-таки эта душа мечется, бьется, как только что пойманная птица. Поистине трогательны эти его порывистые возражения и вопросы; перед ним ведь старший друг и соратник его отца, умнейший муж в ахейском стане, человек с огромным авторитетом и огромным обаянием! «И это действительно можно?», «И это не стыдно?» Да, Филоктет правильно оценил обоих противников, когда он впоследствии упрекал Одиссея:
Ты в том виной, что, точно гад в пещере,
Следишь добычу; ты и нрав его
Заворожил, и волю молодую
И сделал ловким в темной службе злу.
Неоптолем сдается, но Одиссей все-таки неспокоен. Надолго ли хватит его чар? Что, если юноша окажется неспособным довести до конца свою роль? И вот он его предупреждает: если беседа с Филоктетом затянется, он пошлет ему на помощь этого самого моряка, который теперь его оберегает от Филоктета. Этим подготовлена сцена с «купцом» в первом акте – та интрига на интриге, которая, задуманная как завершение хитроумного здания, на самом деле способствует его полному разрушению.
А пока он берет моряка с собой и уходит, оставляя Неоптолема одного с его тревожными думами. Тонкая и глубокая душевная драма прошла перед нами; ее герой – носитель идеи правды Неоптолем. Центр тяжести переместился; роль товарища Одиссея, не существующая у Эсхила и незначительная у Еврипида, стала у Софокла преобладающей.
* * *
Пролог кончен; является хор. И тут мы имеем дело с нововведением Софокла, насколько мы можем судить, очень счастливым. У его предшественников хор состоял из лемносцев, людей пускай диких, но расположенных к Филоктету; им противопоставлялся единоличный или почти единоличный Одиссей с его нелегкой задачей – безо всякой другой помощи, кроме своей ловкости, вырвать Филоктета и с ним залог победы из дружественной ему среды; и та симпатия, которая всегда бывает на стороне борющейся одинокой воли, всецело была на стороне Одиссея. Так оно и должно было быть: там ведь не было «трагедии правды». Софокл с его новой нравственной идеей должен был это изменить. Никаких лемносцев по соседству с Филоктетом нет, остров совершенно пустынен; это не совсем соответствует данным героической истории, согласно которой еще аргонавты были радушно приняты лемносскими амазонками, но это требуется для полноты настроения.
Филоктет провел все десять лет своего изгнания в полном одиночестве, лишь изредка и ненадолго прерываемом случайным посещением какого-нибудь заезжего пловца. (Это последнее предположение необходимо для объяснения, почему Филоктет все-таки является в человеческой одежде.) Соответственно этому и храмов на острове нет – ни кабиров, ни Гефеста; последний действует только в огне своего вулкана, знаменитого Мосихла.
А хор? Его пришлось составить из моряков самого Неоптолема. Таким образом, соотношение сил прямо обратно тому, которое мы имеем у предшественников Софокла: Филоктет – одинокая жертва этих людей, явившихся похитить его. Сама услужливость этого хора, его беспредельная преданность Неоптолему, увеличивая силу последнего, увеличивают в то же время и одиночество Филоктета. Столько против одного! Казалось бы, к чему тут интрига? Ведь достаточно двум из этих крепких моряков схватить Филоктета – и дело будет сделано. Но нет, мы знаем: в руках у него волшебный лук, которым он может противиться любой силе. И еще одно мы знаем, хотя поэт и не везде, где мы вправе этого ожидать, нам об этом напоминает: он должен добровольно последовать за своими ловцами. Это рассудочным образом оправдывает интригу, но не может нам помешать перенести нашу симпатию на сторону одиноко борющейся силы – если она этой симпатии заслуживает.
А этого-то как будто и нет. Правда, Филоктет много страдал, и за это даже хор не отказывает ему в своем участии; но предполагается, что он одичал от
