смотрит на меня, когда папа поворачивается ко мне лицом, выглядя таким же обеспокоенным, даже больше, когда они оба обращают внимание на фотографию в моей руке. Я переползаю через маму, оказываясь прямо между ними, и они немедленно садятся, чувствуя, что что бы это ни было, требует их безраздельного внимания.
— Милая, что происходит? — бормочет папа, осторожно забирая фотографию у меня из рук, как будто это могло быть причиной моих слез, и желая разлучить меня с ней.
— Я... — я обрываю себя, не имея сил произнести ни слова, в то время как мое сердце разлетается на тысячу осколков.
— Милая, — говорит мама, беря меня за руку и сжимая ее. — Ты начинаешь меня беспокоить. Все в порядке? Что-нибудь случилось?
Я качаю головой, пытаясь дышать сквозь болезненные рыдания, и снова тянусь за фотографией.
— Я... я думаю, это происходит снова, — говорю я, наконец выдавив из себя слова.
Мама смотрит на папу, и, несмотря на то, что я не вижу выражения ее глаз, я отчетливо представляю это, и мои панические рыдания становятся еще громче.
— Что ты имеешь в виду? — осторожно спрашивает она, в ее добром голосе слышится нервозность.
— Мама, — кричу я, прижимаясь к ней, и она обнимает меня, прижимая ближе, чем когда-либо прежде. — Кажется, меня снова тошнит.
— О, милая, — успокаивает она, проводя рукой по моим волосам. — Почему ты так думаешь? Ты совершенно здорова. Мы каждый год ходим на обычные анализы, — говорит она мне. — Если бы что-то было не так, они бы обнаружили это на твоем последнем обследовании. Кроме того, ты знаешь, что вероятность возвращения лейкемии после десяти лет ремиссии ничтожно мала.
— Я не понимаю, откуда это берется, — спрашивает папа. — У тебя проблемы в школе?
— У каждого подростка проблемы в школе, — бросаю я ему в ответ, мне не нравится обвинение в его тоне. — Но я не просто строю дикие догадки на этот счет. Я чувствую это нутром. У меня были...
— Что было? — Спрашивает мама.
Я с трудом сглатываю и отвожу взгляд, стыдясь признаться в том, что так боялась сказать вслух.
— Симптомы, — бормочу я, произнося это слово так, словно оно ядовито у меня на языке.
— Что? — Спрашивает папа, все его тело напрягается. — Что ты имеешь в виду? У тебя появились симптомы? Ты совершенно здорова. Какие симптомы?
— Я чувствую вялость каждый день, — говорю я им тихим голосом, едва выговаривая слова шепотом, недостаточно храбрая, чтобы встретить их полные ужаса взгляды. — И не просто у был тяжелый день, какой-то вялый. Мне трудно, иногда едва могла даже подняться с постели. Я все время засыпаю, и у меня нет сил что-либо делать. А потом еще это головокружение, — добавляю я, боль пронзает мою грудь. — Я солгала на днях... о своем бедре.
— О чем ты говоришь? — Шепчет мама, ее голос срывается, когда она так крепко сжимает мою руку, что я боюсь, что мои пальцы сломаются.
— Я не поскользнулась на воде, — признаюсь я с тяжелым рыданием, мне так стыдно за себя. — Я упала в обморок. Я упала на туалетный столик и ударилась бедром о раковину, и это не в первый раз. Я упала в обморок в свой день рождения.
— Что? — Спрашивает папа. — Твой день рождения был еще в феврале.
— Я знаю, — говорю я, мой голос звучит немного громче. — Я была с Ноем, но мы просто подумали, что я заболела. Все в школе заболели гриппом, и, может быть, в этом все дело, но... Я не знаю. Что, если это было не так, и с тех пор ситуация постепенно ухудшалась?
Мама прижимает меня к себе так крепко, что я едва могу дышать, когда папа встает с кровати и расхаживает перед окном.
— Ты уверена в этом? — спрашивает он со странной интонацией в голосе, которой я никогда раньше не слышала. — Ты действительно думаешь, что это вернулось, что у тебя... рецидив?
Я пожимаю плечами, не совсем уверенная, что сказать.
— Я думаю, что мне становится плохо, и я действительно надеюсь, что я могу ошибаться, что этому есть какое-то другое объяснение, но ты всегда учил меня доверять своей интуиции.
Мама тихо плачет при мысли о том, что я опять заболею лейкемией, в то время как папа пытается мыслить рационально по этому поводу.
— Хорошо, вот что мы собираемся сделать, — наконец говорит он, его глаза наполняются непролитыми слезами. — Мы собираемся заняться нашим обычным делом, принять душ, подготовиться к твоему дню, и после того, как Хейзел отвезут в школу, мы с твоей мамой отвезем тебя к доктору Санчес, чтобы сделать кое-какие анализы. В конце концов, нет необходимости паниковать или делать поспешные выводы, пока мы не будем уверены.
Я киваю, комок в моем горле теперь такой большой, что почти невозможно дышать.
— Хорошо, — говорю я срывающимся голосом, поскольку слезы продолжают литься. Я смотрю на маму, встречаясь с ее зелеными глазами, которые так похожи на мои. — Что, если...
— Не делай этого, моя драгоценная девочка, — плачет она. — Не начинай спрашивать себя "что, если", пока мы не узнаем. Если до этого дойдет, тогда мы будем решать, хорошо? А пока — позитивные мысли.
Я киваю, и с этими словами мама забирается обратно в кровать, притягивая меня к себе, прежде чем натянуть одеяло до самых подбородков. Ее пальцы скользят вверх и вниз по моей руке, пока папа извиняется и уходит в ванную, но вместо звука льющегося душа я слышу тихий звук его прерывистых рыданий.
Мы с мамой остаемся так до тех пор, пока папа наконец не выходит из ванной, одетый и готовый к новому дню. Мы слышим, как Хейзел идет по коридору, включает музыку и поет, совершенно не обращая внимания на то, что весь мой мир, кажется, вот-вот рухнет.
— Я отвезу ее в школу, — бормочет папа, с трудом выполняя движения. — Потом я вернусь сюда и заберу вас.
Мы с мамой садимся и киваем, и с этими словами папа выходит за дверь, разыгрывая спектакль всей своей жизни, когда он говорит Хейзел, чтобы она поскорее поднимала свою задницу и шла к грузовику.
Я встаю с кровати родителей, и когда собираюсь выйти из комнаты, мама останавливает меня и снова заключает в свои объятия.
— У нас все будет хорошо, Зо, — обещает она мне. — Что бы ни случилось, мы будем бороться с этим вместе. Ты побеждала этого зверя раньше, и если до этого дойдет, ты победишь его снова. Ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречала, любовь моя. Ты умеешь выживать,
