ему всё равно, выросла ли цитадель на одном берегу или на другом! Но казанцы его равнодушия видеть не должны.
Сагиб-Гирей почтительно приложил руки к груди, прощаясь с сеидом, и шагнул во дворец, уводя за собой придворных. Пошёл с Ханского двора и Барыш-сеид, а его белоснежная свита, подобно гусю, расправившему крылья, растеклась и вновь сложилась, выстраиваясь по чину и заслугам за своим духовным лидером.
Клочок кожи с нарисованной крепостью так и остался лежать на тающем снегу. А та, другая крепость, с которой дервиши копировали укреплённые стены, крепко стояла на Земле Казанской, на правом берегу Суры, и звалась уже Василь-город. И хотя многие бояре были против возведения цитадели столь варварским способом и говорили, что захват чужой территории подобен вторжению хищников, а не православных воителей, честно отвоёвывавших земли посредством оружия или слова доброго и искусного, но шаг великого князя был одобрен духовенством. Сам митрополит Даниил во всеуслышание заявлял:
– Построив тот город, мы всю Землю Казанскую возьмём!
Василию III поддержка митрополита была на руку, и он принялся завершать дело, которое начинал отец его. Где уговорами, хитрыми речами, где силой оружия и заговоров великий князь Иван в своё время сумел многие удельные княжества объединить с Москвой. Отец свил обширное гнездо – веточка к веточке, травинка к травинке. Иван III сложил то, что звалось к году кончины его Великой Русью Московской. И сын немало преуспевал в том. Действуя с византийской изощрённостью ума, который достался ему от матери, Василий приумножил земли княжества, вернув в родное лоно Смоленскую землю, Псков и Рязань.
Ныне во всей великой вотчине оставался лишь один удельный князь – Василий Иванович Шемякин-Северский. Внук известного Шемяки, который некогда претендовал на трон московский и ослепил деда великого князя – Василия II, славился как сильный правитель. Северское княжество процветало под его рукой, кочевники и крымцы, пытавшиеся напасть на удельное княжество, всегда встречали достойный отпор. Князь Шемякин раздвинул пределы княжества, отняв у черниговского соседа его земли. Но сила и власть родича не радовали Василия, не давало покоя возраставшее могущество князя Северского. Видел Василий III в нём большую угрозу, а потому по тайному указу великого князя дьяки состряпали удачный наговор. Князя Северского обвинили в сношениях с Литвой, но Шемячич нашёл доказательства своей невиновности, и клеветники закрыли рты. Только великий князь не успокоился. Он решил действовать наверняка и зазвал последнего из Северских князей в Москву погостить. Удельщик явился ко двору московского господина, где его схватили и бросили в темницу[118]. А наутро довольный собой Василий увидел юродивого, усердно подметавшего двор. Знавший, как в народе любят и привечают юродивых, великий князь растворил оконце и ласково вопросил:
– Отчего ты с метлой, богоугодный человек?
Юродивый вскинул расплывшееся в глупой улыбке лицо, почесал лохматую голову и изрёк:
– Так я, батюшка, сор выметаю! Ты прибрал последнего удельщика, а я за тобой и подметаю![119]
Великий князь с треском захлопнул оконце, закусил губу, но крылатые слова юродивого уже понеслись по Москве, и каждый повторял их, качая головой и жалея отважного Шемячича.
Глава 14
А в Думе с боярами да князьями у Василия III не ладилось. Нежданная гибель опасного врага – хана Мухаммад-Гирея была ему на руку, но знатные советчики считали, что рано сбрасывать со счетов крымцев, оттого шла в Думе перепалка об отношениях с Гиреевым ханством. Русские купцы доносили из Бахчисарая о переговорах, которые крымские беи вновь вели с извечным соперником Москвы – Литвой. Новый хан Сеадет слал в Москву требования уплаты дани в шестьдесят тысяч алтынов, которую Василий III обязывался уплачивать ещё Мухаммаду. Также крымский повелитель желал стать посредником в заключении мира между Василием и Сагиб-Гиреем. Великий князь отвечал решительным отказом. «Помириться с Казанью нельзя, – заявлял он. – Хан Сагиб – мятежник, который захватил трон без моего ведома, а то претит договору, заключённому с казанцами. На том договоре все князья казанские клялись соблюдать мир и брать хана с моих рук. А ныне они побили московских торговых гостей и послов, чего ни в одном государстве не делается. Они насылали воинов на мои земли. Оттого не бывать миру с Казанью, покуда сидит в нём хан, не данный моей волей!»[120]
Враждебность Москвы вынудила хана Сагиба обратиться к могущественной Османской империи. Он заключил союз с султаном Сулейманом, и Казанское ханство признало свою вассальную зависимость от османов. Султан обещал Казани военную поддержку в борьбе против Москвы и прочих врагов. В русской столице турецкий посол – отпрыск великих князей Мангупских, князь Искандер[121] – объявил московскому государю о том, что Казань стала ныне юртом Османской империи. На что Василий III с дерзостью отвечал, что Казань была и есть под властью Москвы, а хан Сагиб как незаконный государь и захватчик не может дарить турецкому султану земли, не принадлежащие ему.
Грозная тень будущих битв чёрным крылом нависла над государствами, которых вовлекали в роковое противостояние. Москва готовилась к войне. По замыслам великого князя Василия весна 1524 года должна была стать последней в правлении казанского хана Сагиба. В Истанбуле в ответ на дерзость московского государя не предприняли ожидаемых казанцами решительных шагов. Султан Сулейман был занят покорением Балканов и завоеваниями на Средиземном море, и Казань могла уповать только на собственные силы.
В те тревожные месяцы хан Сагиб вызвал в Казань своего племянника – тринадцатилетнего солтана Сафу. Юный сын Фатых-Гирея прибыл в Казань по весенней, полой воде. Знатного отпрыска крымской династии с почётом встретили у Гостиного острова и сопроводили в столицу. Вскоре повелитель провозгласил Сафа-Гирея своим преемником и временным заместителем, сам же сослался на желание совершить хадж и отправился в дорогу. Не сразу узнали в стране, что путь хана лежал отнюдь не в Мекку, а в Истанбул. Эмиры предпочитали думать, что повелитель отправился к порогу могущества султана Сулеймана, дабы добиться его помощи Казанскому ханству. Но Сагиб-Гирей преследовал иные цели: он более не желал возвращаться на земли, не прельщавшие его. Ласково принятый османским правителем, бывший казанский повелитель остался жить в Истанбуле, ожидая величайшей милости Сулеймана и назначения на крымский трон[122].
А Казанью ныне правил юноша, почти мальчик, и власть Сафа-Гирея была номинальной. Правление страной в это тяжёлое время взял на себя диван во главе с улу-карачи Булат-Ширином и ханбикой Гаухаршад. Государство готовилось к тяжким и долгим битвам. Приграничным жителям – эрзя и черемисам – слались высочайшие распоряжения: им приказали схоронить в лесах запасы продовольствия и быть
