По дороге домой Мария придумала вроде бы убедительную историю: после урока ткачества она пошла на рынок, чтобы присмотреться к цветной шерсти и выяснить, есть ли в продаже такие образцы, с какими работала мастерица. Она не собиралась задерживаться надолго, но ведь рынок такое место… загляделась на одно, на другое…
Выслушав этот рассказ, мать смерила ее подозрительным взглядом.
— Я пришла к концу урока, и тебя там не было.
— Я ушла чуточку пораньше, чтобы попасть на рынок, пока не нахлынула толпа.
Зебида одобрительно кивнула.
— Да, так и нужно поступать. Пока народу на рынке немного, торговцы не зарываются, а как только начинается толчея, тут же взвинчивают цены. А покупать товар по повышенной цене порядочным людям не пристало.
— Но что, если цена, даже повышенная, справедлива? — спросила Мария.
Поняв, что ей удалось выпутаться и тайное приключение сойдет с рук, девочка испытала нешуточное облегчение и готова была сколь угодно долго обсуждать купцов, цены и рыночные обычаи.
— Даже если так, ты не должна поощрять такое поведение, — сказала мать.
— Но что в этом плохого? Если купец видит, что у него отбою нет от покупателей, он повышает цену, а другой, у которого покупателей нет, наоборот, понижает. Я сама видела, как ты покупала по таким сниженным ценам. Если один не прав, то почему прав другой?
— Ты ничего не понимаешь.
Но Мария все отлично поняла.
— Мама, — сказала она, — мастерица собирается давать уроки для начинающих два раза в неделю…
Лето стояло дивное, с длинными, жаркими днями и прохладными ночами. Выдумка Марии сработала превосходно, и дважды в неделю, сразу после уроков ткачества, девочка спешила на холм, в дом Кассии на занятия по чтению. Родители Кассии были рады тому, что у их дочки есть подружка по учебе, так что и слышать не хотели ни о какой плате. Ну а уж с какой охотой Мария овладевала знаниями, как жадно стремилась она к тому, чтобы грамота открыла перед ней целый новый мир, трудно описать словами.
Это случилось накануне праздника Рош-Хашана, наступления нового три тысячи семьсот шестьдесят восьмого года от Сотворения мира. Мария в полудреме лежала в постели, и вдруг ей послышалось, будто кто-то шепотом назвал ее по имени.
Хотя произнесено оно было нежным, приятным голосом, девочка встрепенулась. Она присела, всмотрелась в темноту, но, разумеется, никого не увидела. Оставалось предположить, что звуки собственного имени она услышала во сне. Но едва девочка убедила себя в этом, как зов повторился.
— Мария!
Она затаила дыхание. В комнате не было слышно ни одного постороннего звука, ни вдоха, ни шороха.
— Мария.
Теперь казалось, что голос исходит откуда-то поблизости.
— Да? — тихонько отозвалась она.
Но ответа не последовало. А встать Мария так и не решилась.
Утром при свете дня она осмотрела комнату, но следов чужого присутствия не обнаружила. Может быть, это все-таки сон? Мария ломала над этим голову все утро, и неожиданно ей вспомнилась история, приключившаяся с пророком Самуилом, когда тот еще был отроком. Живя со священником Илией, он тоже услышал голос в ночи, который обращался к нему по имени, и решил поначалу, что это Илия. Но оказалось, что это Бог, и Самуилу было велено отвечать: «Говори, ибо твой слуга внимает тебе».
«Если я услышу этот голос снова, — пообещала себе Мария, — я тоже отвечу таким образом».
Ее охватило необычайное возбуждение, ведь вполне могло оказаться, что она избрана для какой-то особой цели.
Правда, поскольку предыдущая ночь прошла практически без сна, вечером Мария, едва улегшись в постель, заснула как убитая. Но и это не помешало ей в полночный час услышать все тот же зов.
— Мария, Мария. — Это был тихий женский голос. Продираясь сквозь пелену сна, Мария ответила так, как решила заранее:
— Говори, ибо служанка твоя внимает тебе.
Тишина. Потом едва слышно прозвучало:
— Мария, ты пренебрегаешь мною. Ты не оказываешь мне того внимания, что я заслуживаю.
Мария села, сердце ее колотилось. Господь… Господь говорит с ней! Что ей ответить? Но разве Господь не всеведущ, он же знает все ее слабости и недостатки?
— Я… — она с трудом подыскивала слова, — как я могу пренебрегать тобой?
Близился День Искупления… Собирается ли Бог взыскать с нее за грех недостаточного религиозного почитания?
— Ты спрятала меня подальше и не смотришь на меня. Ко мне нельзя так относиться.
Что это может означать? Господа нельзя ни увидеть, ни спрятать.
— Я не понимаю.
— Конечно не понимаешь, ибо ты глупая девочка. Тебе хватило ума сообразить, что в твои руки попало нечто ценное, и сохранить находку, но во всем остальном ты невежественна.
Голос, поддразнивающий и веселый — ничего похожего на тот грозный, суровый глас, которым, как ее учили, Бог обращался к Моисею.
— Тогда научи меня, Господи, — смиренно попросила Мария.
— Хорошо, — откликнулся голос. — Завтра та должна посмотреть на меня снова, и я скажу тебе, что делать. А сейчас спи, глупышка.
Голос отпустил ее и умолк.
Спать? Да разве она может заснуть? Мария снова легла, совершенно растерянная, сбитая с толку. Господь укорил ее — за что? Ей следовало бы гордиться, что Бог вообще снизошел до разговора с ней. но ведь она чем-то заслужила Его неодобрение.
«Тебе хватило ума сообразить, что в твои руки попало нечто ценное, и сохранить находку… Завтра ты должна посмотреть на меня снова…»
Посмотреть… посмотреть на меня…
Еще до того как в комнате стало совсем светло, Мария подскочила: она сообразила, что с ней говорил идол из слоновой кости!
Да, только так и не иначе. Это объясняло и женский голос, и жалобы на то, что ее спрятали подальше. Ведь Мария действительно запрятала статуэтку в короб с зимним плащом, стоявший в углу — как раз оттуда и доносился голос, — и вовсе о ней забыла, Девочка живо поднялась с кровати, вытащила короб, сунула руку под складки шерстяного плаща и нащупала сверток. Да, вот он. Она схватила его, вынесла на серый предутренний свет, бережно развернула и увидела лицо загадочной, улыбающейся богини.
«Как могла я забыть о тебе?» — это была первая мысль, пришедшая ей в голову.
«Ну вот, наконец».
Голос, казалось, звучал у Марии в голове. По мере того как светлело, черты очаровательного лица выступали из сумрака все более четко, так, что были видны даже умело вырезанные в слоновой кости извилистые линии, обозначавшие вьющиеся волосы, струящиеся по плечам. Мечтательно полузакрытые глаза, узор на платье и символические украшения — все наводило на мысль о могуществе, но не подавляло, а походило на видение из тех древних времен, когда языческие богини населяли землю и являли свою силу, повелевая ветрами, дождями и урожаями, рождением и смертью.
«Я родилась заново, на солнечный свет. — Прекрасное лицо смотрело прямо на Марию. — Положи меня туда, где я могу ощущать свет дня. Я так долго была погребена во мраке. В земле. Лишенная благодатного света».
Мария послушно положила изображение из слоновой кости — оно было очень тонким, всего лишь резьба на кусочке бивня — в изножье своей кровати, куда падала узкая полоска солнечного света.
— Ах!
Мария могла поклясться, что услышала протяжный нежный вздох. Она еще пристальнее вгляделась в статуэтку, любуясь тем, как дневной свет раскрывает взору изящество резьбы.
Когда солнце стало припекать, слоновая кость словно бы засветилась, вбирая в себя теплые лучи. Но туг за дверью послышался голос матери, и Мария торопливо сунула фигурку обратно под плащ и задвинула короб в угол.
— Прости меня, — шепнула она.
— С добрым утром, Мария! — сказала мать, появившись на пороге. — В такую рань ты уже на ногах? Хорошее начало для нового года!
Вскоре снова наступила ночь, Мария лежала в кровати, наблюдая за мерцанием масляной лампы, стоявшей в нише. Поднимаясь и опадая, язычки пламени отбрасывали прыгающие тени на побеленную стену. Раньше игра теней всегда создавала для девочки ощущение привычного уюта, но теперь она только пугала.
