проверить птичку. – Тесла кивнул на бинокль. – Хочешь взглянуть? Правда, там мало что видно: туман.
Непривычная тяжесть металла легла в руку. Истертая кожаная оплетка еще хранила его теплый след.
Я взглянула в окуляр.
Седая туча, зацепившаяся за скалистый выступ, жидким туманом стекала по склону в залив. Туманные клубы плавились в пенных объятиях. А на берегу, за сине-серыми волнами, поблескивал искристый снег.
– Красиво, правда?
Я смогла только молча кивнуть. Как и всегда при встрече с чем-то прекрасным, мне захотелось исчезнуть – просто раствориться, развеяться на невидимые частицы, которые, возможно, хотя бы напитают почву собой. Наставница как-то сказала, что все мы – земля и вода. Но во мне они почему-то соединялись в нечто омерзительное, теряя в этом сочетании свою красоту.
Тесла смотрел на меня. Небо отражалось в его прищуренных глазах, бросало мягкие тени на скулы. Нас разделял едва фут, но казалось, что между его пальцами, зажавшими сигарету, и моей ладонью, вцепившейся в бинокль, – целая пропасть высотой в эту башню. Сердце сбивчиво трепыхалось, как каждый раз, когда я была с ним рядом – так близко и в то же время невыносимо далеко. Мне хотелось и броситься к нему, и кинуться прочь; чем ближе я становилась, тем острее ощущала эту пропасть между нами, эту разницу, собственное уродство и ничтожность – и его недосягаемую высоту. Это ощущение нарастало с каждым шагом, каждым дюймом, каждым прикосновением. Чем ближе, тем больнее. Но я знала: отстранись – и легче не станет.
Он продолжал смотреть. Странно пристально, так, будто видел впервые. Один из тех взглядов, заставляющих мечтать о том, чтобы исчезнуть. Взглядов, которые режут сердце, выставляют напоказ, вынуждают чувствовать себя обнаженной, слишком большой, занимающей чересчур много места, – и терзают сильнее любого ножа.
– Что? – не выдержала я.
Улыбка скользнула по губам Теслы – как полузабытое солнце.
– Я просто любуюсь тобой. «Ты – луч, отраженный в закатной воде; ты – сердца услада, спасенье в беде…»
Я промолчала. Мне была неприятна его похвала, его неуместные и неумелые попытки спорить со мной – а ничем иным, кроме как спором, я не могла это счесть. Он знал, он наверняка видел, как мне хочется сжаться под его взглядом. И пытался возразить.
Он стремился заставить меня иначе к себе относиться. Иначе смотреть – но это было нелепо. Объективная реальность одна, как на нее ни смотри. И чем дальше твой взгляд от этой реальности, тем больнее ты о нее разобьешься – однажды, когда кто-то другой ткнет тебя в нее носом.
То, что делал Тесла, было злом. Двойным злом, потому что обрекало меня на боль и потому что истинной целью всех этих попыток было его самолюбование. Он рисовал хорошим и заботливым себя – и так достаточно хорошего, недоступно хорошего для меня. Но я не могла не видеть, как кривится его лицо при взгляде на мое, как изменяется выражение. Такое не забывается, такое невозможно не заметить, когда это относится к тебе. И что бы он ни говорил, я всегда видела в эти моменты исключительно его отвращение. Не боль, не сострадание, не сдерживаемую печаль. Только гадливость.
А может быть, ему было неприятно именно это отношение. Мое отношение к себе. Он чувствовал вину передо мной и пытался заставить меня покончить с этой опустошающей ненавистью. Опять-таки – ради себя самого. Ради собственного душевного спокойствия…
Я схватила бинокль и поднесла к глазам. Металлическая окантовка окуляров больно ужалила холодом кожу, но миг спустя в сердце плеснуло расплавленным льдом, заставив забыть обо всем.
– О боги…
Похолодевшие пальцы застыли на рубчатом колесике верньера. Последний отблеск сумерек погас. Ветер унес туман, смел, как сухие листья. А я зависла где-то в ледяной пустоте, не в силах поверить увиденному.
Глава 60
Покаяние
То, что лучше не видеть, но на что нельзя не смотреть. То, что лучше не видеть…
Фраза крутилась в голове как зацикленный звук. Билась в уши грохотом налетающих волн. То, что лучше не…
– Что там? – Горячая ладонь легла на мою руку.
Я вздрогнула:
– Это… это…
Пальцы мягко, но настойчиво потянули к себе бинокль. Я оттолкнула прибор, как будто все увиденное было лишь там, в крошечных линзах окуляров. Тесла бросил на меня встревоженный взгляд и поднял бинокль. А я судорожно выхватила из сумки свой.
Побережье горело. Вся кромка прибоя была охвачена огнем – настоящим, не эфемерно-закатным. Огонь плясал и переливался, но глаза все равно начинали различать в кружении пламени отдельные силуэты.
То, что лучше не видеть. Чего лучше не знать…
…На кривом железном столбе, вбитом в песок, висит человек. Обнаженный до пояса, он еще корчится, и его руки, прикрученные к верхушке столба, дергаются в конвульсиях. А между вывернутых ребер, внутри алой скользкой пустоты, горит криво закрепленная на железной распорке свеча…
…Огромная ржавая бочка полна темной воды. И в ней, в этой воде, бледными лунами светятся зеленоватые мертвые лица. Закутанный в шкуру болотник подходит к бочке. В его грязной руке зажат кривой нож. Лезвие взмывает и входит в бледную плоть – страшно-беззвучно, как в немом кошмаре. И грязный дикарь, оторвав надрезанный кусок мяса, сует его себе в рот…
…В огромном грубо скроенном чучеле, набитом трухой и мусором, мелькает человеческое лицо. Чучело, еще не до конца сшитое, зияет распоротым животом, и двое кочевников суетятся, скрепляя края тонкой веревкой. Лицо исчезает в трухе и ветках – неподвижное, будто мертвое. И лишь в последний миг широко раскрытые глаза наконец моргают. А потом «швеи» хватают чучело и волокут к одному из костров…
…Блики пламени пляшут на лицах – гротескных, уродливых масках из черно-красных полос. Безглазых, безносых, безгубых. А потом маски начинают двигаться. Пытаются моргать веки, пришитые к коже над глазницами. Раздуваются ноздри, надрезанные и сращенные со щеками. Нелепо и жутко дергаются задранные губы, обнажая потемневший ряд зубов и белесые десны… И во главе процессии уродов стоит меж двух костров старый вождь, воздев к небу руку с зажатым в ней железным крестом. А перед ним на коленях дрожит полуголый кочевник и трясущейся ладонью сжимает осколок стекла. Шамкает ввалившийся рот старика, и болотник, следуя немому приказу, медленно ведет по своему лбу острым стеклянным краем…
Гарь от пожара. Дым от сгорающих тел…
– Ника! Ника, ответь! Ника!..
Голос вспорол кошмарную вязкую тишину. Тело била крупная дрожь, и лишь бесконечность спустя пришло ощущение теплых рук, трясущих меня
