Близость земли, близость свободы заставили Камо забыть об опасности и осторожности: с высоты двух саженей он прыгнул вниз. Камо сильно ушиб ногу и теперь не мог подняться. «Что ты наделал? Не утерпел… как мальчишка…» — подумал Котэ и сделал движение броситься на помощь товарищу, но в то же мгновение Камо поднялся и бросился к кустам. И едва только кусты скрыли его, как из-за угла вышел все тот же медленно прогуливающийся городовой. Заметив веревку, он подбежал к ней, потрогал, посмотрел на окно и, всплеснув руками, бросился бежать к больничным воротам, неистово свистя.
— Свисти, свисти, идиот, — улыбнулся Котэ, увлекая за собой Камо.
В тот же день Тифлис был оцеплен со всех сторон. Были вызваны собаки, но они шли по следу вяло и неуверенно и никого не нашли. На улицах, мостах, вокзалах и на трех шоссе, ведущих из Тифлиса, были поставлены сильные наряды наружного наблюдения. Наблюдатели были ознакомлены с приметами бежавшего. Однако наблюдение не дало никаких результатов.
И лишь спустя более года имя Камо было снова произнесено в жандармском управлении.
На Коджорском шоссе произошло трагическое событие, которое потрясло весь город: несколько экспроприаторов напали на почтовый транспорт, везший в Тифлис большую партию денег. Экспроприаторы бросили в транспорт бомбы. Этими бомбами были убиты три стражника и ямщик. Ранены один стражник и почтальон. Благодаря отваге раненого стражника, открывшего огонь по нападающим, и близости города, грабители скрылись, не успев похитить деньги.
Меры, принятые полицией к раскрытию преступления, оказались безуспешными.
Следствию удалось только установить точные приметы нападавших, благодаря чему было точно выяснено, что среди экспроприаторов находился Камо.
5 января 1913 года сыскная полиция получила сведения, что боевая группа революционеров готовится к нападению на почтово-телеграфную контору. Полиция имела задание предупредить нападение.
Она решила теперь во что бы то ни стало схватить Камо.
И 10 января около «Северных номеров» полицейские агенты задержали двух подозрительных людей.
Когда их привели в участок, один из задержанных назвался болгарским подданным Николаем Трайчевым, другой — дворянином Кутаисской губернии Михаилом Жгенти. Но тут же установлено было, что первый являлся не кем иным, как Камо, второй — Григорием Матиашвили, членом боевой революционной группы.
Они были заключены в Метехский замок.
По распоряжению прокурора тифлисского военно-окружного суда, Камо вновь был переосвидетельствован. Врачебный осмотр показал, что у Камо отсутствуют всякие признаки душевного расстройства. Экспертиза установила также и то обстоятельство, что четырехлетнее сумасшествие Камо являлось не чем иным, как симуляцией.
10
«Камо… Камо, — думал прокурор, шагая в темном коридоре Метеха, — вот когда я его увижу наконец! Интересно… интересно… С тех пор прошло почти десять лет, когда он перед самым моим носом бежал из батумской тюрьмы».
Это был тот самый прокурор, который в 1904 году, после неудачной поездки в Батум, возвращался обратно в Тифлис в одном купе с князем Девдариани, оставившим ему карточку со странной надписью на грузинском языке.
«Интересно, интересно взглянуть на него теперь», — думал прокурор.
Смотритель тюрьмы открыл камеру. Железная дверь скрипнула и медленно открылась, как открываются двери несгораемых шкафов. Прокурор вошел в камеру.
Гладко выбритое лицо, свежее и здоровое, какое только может быть у человека, вполне довольного своей жизнью, улыбнулось прокурору. Оно было добродушно и приветливо.
— Здравствуйте, господин прокурор, давно мы с вами не виделись…
— Да, — улыбнулся тот, — десять лет.
— Помните, я говорил вам, что мы с вами еще встретимся. Как видите, обещание свое я выполняю.
— Да… Однако у вас такой вид, будто вы собираетесь играть на сцене.
— Что ж, привычка. Что дано природой, того люди не отнимут.
Прокурор опустился на скамью и взглянул в лицо Камо. «И чего это он так радуется? Смерти?..»
— Если бы я падал духом, господин прокурор, на моей могиле давно уже должна была бы вырасти трава в десять аршин. А я, как видите, еще имею возможность следить за своим туалетом.
Наступило недолгое молчание.
— Слушайте, удивительный человек, — заговорил вдруг прокурор, — что заставляет вас делать все это — бомбы бросать и вообще черт знает что?
— Простите, господин прокурор, но я не спрашиваю вас, что заставляет вас требовать для людей смертной казни?
— Гм… Вы — чудак.
— Таким рожден. Рад бы в рай, да грехи не пускают.
— Вы знаете, что вам угрожает?
— Еще бы!
— И вы не раскаиваетесь в своих преступлениях?
— Ни на одну минуту. Мне просто забавно это ожидание. Один раз я раскаивался как будто. Это было в Нахаловке, во время восстания, когда меня повели казаки и когда один из них предложил отрубить мне нос. Я заплакал тогда самым искренним образом — не потому, что мне стало жалко своего носа, а потому, что его отсутствие явилось бы неизгладимой приметой, которая угрожала сделать мою работу невозможной.
— Вы действительно ужасный человек.
— Что ж, — вздохнул Камо, — это моя слабость.
В голове прокурора как-то не укладывалось, что этот человек, с такой приятной, почти женственной улыбкой, с таким лицом, мог пройти столь страшный путь…
Дело слушалось при закрытых дверях. Суд состоял из председателя суда — старого генерала, двух подполковников — членов суда, прокурора, защитника и секретаря.
Одиннадцать солдат, окружив скованного по рукам и ногам Камо, с шашками наголо, ввели его в зал. Взглянув на угрюмое лицо прокурора, подсудимый дружески поклонился ему. Прокурор сумрачно отвернулся.
Допрос был короток и ясен, как и последовавшая за допросом речь прокурора.
Во время его речи подсудимый, очевидно не слушая ее, вынул носовой платок, вытер им лицо и, взглянув на кандалы, принялся вызванивать ими какой-то мотив. Только после того, как председатель суда сделал ему замечание, он как школьник оставил кандалы в покое.
Речь защитника была беспомощной и неубедительной, несмотря на все его старание. Чувствуя, что сила фактов могущественнее его доводов, он попросил у суда только одного — «снисхождения и милости».
Подсудимому предоставлено было последнее слово. Его речь длилась недолго. Он сказал:
— Я не раскаиваюсь ни в чем. Обвинительный акт точно инкриминирует мои деяния, которые я совершил. Подтверждаю их полностью. От вас я не жду ни пощады, ни снисхождения. Я буду повешен — факт бесспорный. Сегодня господами положения являетесь вы. Завтра же будем — мы. И тогда мы беспристрастно выясним и уточним, кто из нас преступники — вы или мы. Единственное, о чем я сожалею и что вызывает во мне чувство жалости и собственной вины, это невинно убитые люди на Коджорском шоссе. Мне больно вспоминать об этих жертвах, которые мы вынуждены были принести на благо освобождения народа. Вот все, что я могу сказать.