здесь какую-нибудь высокую гору.
3. Харон. Помнишь, Гермес, что я обычно говорил вам во время переправы? Налетит порыв ветра, ударит в парус, накренит лодку, и волны вздымутся высоко, а вы, бывало, по своей неопытности начнете советовать: кто говорит – убрать паруса, кто – отпустить немного снасти, кто – идти по ветру, – я же в ответ приказываю вам сохранять спокойствие, так как сам же я знаю лучше, что делать. Вот точно так же и ты: делай все, что сочтешь нужным, ведь сейчас ты у руля. А я, как полагается путнику, буду сидеть и помалкивать, подчиняясь всем твоим распоряжениям.
Гермес. Правильно сказано: я сам соображу, что делать, и отыщу подходящую вышку. Вот, например, не пригодится ли нам Кавказ? Или Парнас будет повыше? Или, может быть, еще выше обоих вот тот Олимп? А кстати, при взгляде на Олимп мне пришла в голову недурная мысль, только придется и тебе потрудиться и помочь мне.
Харон. Приказывай, я помогу по мере сил.
Гермес. Гомер в своей поэме рассказывает про сыновей Алоея, которые еще детьми вдвоем, как мы с тобой, захотели однажды поднять с основания Оссу и водрузить ее на Олимп, а на нее еще Пелион, надеясь, что по этакой лестнице они смогут взобраться на небо. Конечно, эти двое мальчишек были просто до безумия заносчивы и понесли наказание, но мы ведь не во зло богам замышляем это, так почему бы нам не прибегнуть к подобному же построению и не взгромоздить горы одна на другую? Чем выше будет вершина, тем будет с нее виднее!
4. Харон. А сможем мы, Гермес, вдвоем-то поднять и взгромоздить Пелион или Оссу?
Гермес. Почему же нет, Харон? Или, по-твоему, мы хуже тех двух младенцев? А мы ведь боги.
Харон. Нет… Но мне кажется, есть что-то невероятное в самом великолепии этого предприятия.
Гермес. И естественно, что кажется, потому что ты ограниченный человек, Харон, и менее всего поэт. А вот благородный Гомер двумя стихами сразу доставил нам доступ на небо: с такою легкостью сложил он эти горы. Но меня удивляет, что это может казаться чем-то чудовищным тебе, знакомому, разумеется, с Атлантом, который один несет на себе весь небосвод и держит нас всех. Точно так же ты знаешь, хотя бы понаслышке, о брате моем, о Геракле, как он однажды сменил этого самого Атланта и дал ему немного отдохнуть от тяжкого бремени, подставив собственные плечи под его ношу.
Харон. Слышал и про это… А правда ли оно – о том лучше знать тебе, Гермес, да поэтам.
Гермес. Чистейшая правда, Харон! Подумай сам, чего же ради мудрые люди стали бы говорить неправду?.. Ну, давай-ка прежде всего вывернем Оссу, как учат нас строки поэмы и сам архитектор:
…после на Оссу
Взбросим шумящий листвой Пелион…
Ну что? Видишь? Справились легко и вместе – поэтично… Дай-ка теперь я поднимусь и посмотрю, может быть, этого будет мало, и придется еще надстраивать…
5. Тю-ю-ю… Как мы еще низко! Мы стоим только у подошвы неба: на восток едва видно Ионию и Лидию, на запад – не дальше Италии и Сицилии, на север – лишь то, что находится по эту сторону Истра, а с этой стороны виден Крит, да и то не очень ясно. Придется нам, по-видимому, перевозчик, передвинуть Эту, а потом поверх всего сдвинуть еще Парнас.
Харон. Сделаем так… только смотри, не вышло бы чересчур уж тонким наше построение, если мы вытянем его ввысь за границы правдоподобного. А потом, обрушившись вместе с постройкой, испробуем на себе горечь гомеровского зодчества, раскроив себе череп.
Гермес. Дерзай! Все будет прочно. Передвигай-ка Эту… И пусть будет наворочен сверху Парнас!
Харон. Готово!
Гермес. Взберусь опять… Хорошо, все видно. Подымайся теперь и ты.
Харон. Протяни мне руку, Гермес. Не на малое сооружение ты меня сейчас заставляешь подняться.
Гермес. Но как же иначе, Харон, если ты хочешь все видеть? Нельзя одновременно и в безопасности быть, и любознательность удовлетворять. Держись же за мою правую руку и остерегайся ступать где скользко… Прекрасно!.. И ты наверху. А поскольку у Парнаса две вершины, займем каждый одну из них и сядем. Вот так. Теперь гляди себе по сторонам и наблюдай все происходящее.
6. Харон. Вижу я обширную землю и вокруг нее какое-то огромное озеро. Горы и реки больше Кокита и Пирифлегетона, а люди совсем крошечные, и вижу что-то вроде их нор.
Гермес. Города это, а вовсе не норы, как ты думаешь.
Харон. А ты знаешь, Гермес, что мы ничего не добились и только зря сдвинули с места Парнас с самим Кастальским источником, Эту и прочие горы?
Гермес. Это почему же?
Харон. Что касается меня, я ничего с такой высоты не могу разглядеть как следует. А мне хотелось увидеть не только города и горы, как на рисунке, но рассмотреть самих людей, поглядеть на их дела, услышать разговоры. Да вот, хотя бы перед самой нашей встречей, когда ты увидел, что я смеюсь, ты спросил о причине смеха. А дело было в том, что я услыхал одну вещь, которая развеселила меня чрезвычайно.
Гермес. Что же это такое было?
Харон. Речь шла, если не ошибаюсь, об обеде. Один человек, приглашенный кем-то из друзей на завтра, ответил: «Буду непременно». Не успел сказать, как с крыши слетела черепица, неведомо по какой причине, и убила его. Так вот я рассмеялся над тем, как он не исполнил своего обещания. Думаю, что и сейчас надо нам спуститься пониже, чтобы лучше видеть и слышать.
7. Гермес. Сиди спокойно, и это я тебе устрою. Не пройдет мгновения, как ты окажешься самым зорким человеком. Заклинание и на этот случай возьмем у Гомера. Когда я произнесу эти стихи, помни, что ты уже больше не близорук и все видишь отлично.
Харон. Знай говори только.
Гермес.
Се отвожу от очей твоих мрак, покрывавший их ране,
Да различишь безошибочно бога от смертного мужа.
Ну как? Уже видишь?
Харон. И даже сверх возможного! Сам Линкей слеп по сравнению со мной. Так что тебе остается добавить к сделанному свои пояснения и отвечать на мои вопросы. Да кстати, не хочешь ли, я стану спрашивать тебя тоже по-гомеровски? Тогда ты увидишь, что и я в нем несколько сведущ.
Гермес. Но как ты мог познакомиться с его произведениями, когда ты, будучи всегда перевозчиком, сидел на веслах?
Харон. Ишь ты, вздумал поносить мое ремесло! А я, когда перевозил Гомера после кончины, много слышал,
