Он сжал её руку сильнее, но не толкнул — впервые за долгое время.
— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Я должен быть сильным.
— А ты слаб, — сказала она.
— Замолчи…
— Слаб, но живой. А это значит — есть шанс вырасти. Если не сожжёшь собственный дом.
— Ты ничему не учишься, — глухо сказал он. — За такие слова я…
— Выпорешь? — тихо спросила она. — Перед дружиной? Чтобы все увидели, что князь бьёт свою женщину, потому что проиграл войну?
Он не сказал больше ни слова, будто выдохся до самой пустоты, и только уголки губ дрогнули — еле заметно, как от сдержанной боли или злости.
Кира почувствовала, как рука у него дрожит, и этот едва ощутимый судорогой страх или усталость будто передался ей, холодком скользнул по коже. Владимир сжал её локоть, но потом медленно, с усилием отпустил, словно и этот жест дался ему нелегко.
Он резко развернулся, движение было отрывистым, как у человека, который не желает больше смотреть никому в глаза. Вернулся к лавке, сел тяжело, шумно, будто упрямо утверждая своё место среди молчаливой дружины.
Голос прозвучал хрипло, низко, будто сквозь простуду:
— Пить.
Дружинники почти одновременно потянулись за кубками, пальцы лихорадочно схватили посуду, кто-то поспешно пролил мёд на стол, но никто не засмеялся и не выругался. В зале снова ожил неуверенный шум, но за этим шумом пряталась та же напряжённость, что не отпускала ни одного из присутствующих.
Кира отошла к стене, стараясь стать незаметной, и сердце у неё билось часто, глухо, будто чужое. Из светильников под потолком поднимался вялый дым — он извивался, клубился, как чёрная тряпка на ветру, и в его очертаниях мерещилось что-то недоброе, тяжелое.
Она знала: за поражением всегда приходит не тишина, а новая война — война не клинками, а долгими кострами, кровью и отчаянием, в которых сгорают не враги, а свои.
Владимир уже сделал первый шаг — и пути назад не было.
Холм гудел, будто внутри него что-то бурлило — не от ветра, а от множества мужских голосов, криков, лязга топоров, тяжёлых вздохов, которые разносились по воздуху и возвращались глухим эхом. Земля под ногами мелко вибрировала, словно пытаясь стряхнуть себя всё, что происходило наверху. Глинистая кромка осыпалась под подошвами, серая, влажная, прилипала к ногам, пахла сыростью и древесной трухой.
Вековые дубы рушились один за другим: их толстые стволы трещали, ломались с сухим хрустом — так ломают кости мёртвых. Когда дерево падало, казалось, что воздух становится гуще, а тень от ствола — длиннее и злее. Щепки летели в стороны, били по ногам, цеплялись за рубахи и волосы.
Варяги, разгорячённые, в грязных и промокших рубахах, работали топорами без передышки, каждый удар был полон злости, напряжения, упрямства. Лица у них были перекошены, пот стекал по щекам, на губах выступала пена. Они дышали шумно, отрывисто, будто сражались не с деревом, а с живым противником.
Между ними сновали жрецы, закутанные в светлые, уже перепачканные одежды. Они поднимали руки к небу, шептали, выкрикивали какие-то резкие слова, почти срываясь на визг. Глаза у них были воспалённые, лбы покрылись потом, губы тряслись, а пальцы время от времени судорожно сжимались, будто хотели схватить сам воздух.
Кира стояла чуть в стороне, у самого края холма. Она держалась за тонкую ветку, не сводила глаз с того, что происходило, хотя каждый звук — хруст, крик, удар железа о дерево — отзывался в теле дрожью. Руки у неё подрагивали, губы были прикусаны. Лицо казалось бледным даже на фоне холодного, мутного неба. «Всё это происходит по-настоящему», — стучало у неё в голове. Никто не замечал её — в этом гуле, в этом давящем сумраке.
В самом центре холма, выше всех, на большом плоском камне стоял Владимир. Он не двигался — только плечи были напряжены, словно ждали удара. Лицо его стало жёстким, взгляд упрямый и холодный. В руке он держал посох, тяжёлый, с бронзовым навершием, тёмным от времени и свежей грязи. Глаза были прищурены, тёмные, упрямые — как у человека, решившего уже, кто виноват, и теперь готового показать всем свою волю.
Жрец в длинной белой одежде поднял обе руки высоко над головой. Рукава задёрнулись, открывая тонкие запястья, и на ветру мелькнула нить алого на его ладони.
— Княже! Дуб повержен! Перун примет новое капище!
Другой подхватил:
— Но Перун ждёт крови! Ждёт искупления! Ждёт, чтобы ты вновь стал любимцем богов!
Ропот прошёл по толпе — низкий, тягучий, будто бы сам холм застонал. Люди сбились в тесные кучки, жались плечами, смотрели исподлобья: кто-то опустил голову, кто-то, наоборот, вытянул шею вперёд, чтобы разглядеть всё, что творится в центре. Голоса смешались: сдержанные перешёптывания, тяжёлое дыхание, приглушённые возгласы, будто кто-то жаловался на холод или на чью-то слишком грубую руку.
Владимир стоял неподвижно на камне и медленно, не торопясь, оглядел всех вокруг. Его взгляд скользил поверх голов — цепко, внимательно, будто выискивал в толпе того, кто осмелится выступить первым. Брови чуть сдвинулись, черты лица заострились. В его глазах было напряжение — не злость, но настороженность, как у зверя, которого загнали, но он ещё не решил, броситься ли в атаку или выждать.
Тишина становилась гуще, каждый новый взгляд Владимира будто заставлял людей замолкать, втягивать головы, сильнее прижиматься друг к другу. Под его взглядом становилось неуютно, и даже варяги на мгновение прекратили работу, уронив топоры.
Жрец замер, его руки всё ещё были подняты вверх. Лёгкий ветер колыхал край его одежды, и тонкие пальцы дрожали, будто пытались удержать невидимую силу.
— Вы говорите, что боги отвернулись, — громко произнёс он. — Хорошо. Если отвернулись — повернут обратно.
Жрец шагнул вперёд.
— Кровью! Только кровью можно смыть позор поражения!
Несколько омег в толпе инстинктивно прижали к себе мальчиков, обняв крепче, заслоняя ладонями их головы. Дети прятались за спинами, уткнувшись в рукава, у кого-то дрожали губы. Шёпот прошёл волной: одни прикладывали пальцы к губам, другие смотрели вниз, будто пытались слиться с землёй.
Вдруг из ряда, ближе к середине, раздался голос — срывающийся, охрипший:
— Княже… да что мы… Что ж, наши дети виноваты, что богам не угодно?
Человек выступил вперёд, плечи у него дрожали, рот искривился, будто ему было тяжело говорить эти слова. Рядом кто-то отдёрнул его за локоть, но он вырвался, стоял, сжав кулаки, глядя на Владимира. Взгляд у него был испуганный, но упрямый, в глазах — тоска и злость, смешанные с мольбой.
Жрец в белой одежде резко развернулся, тяжёлой поступью подошёл ближе. Его глаза горели, губы были сжаты в тонкую линию, лицо заострилось. Он вскинул руки, будто хотел разом прекратить любые возражения, и глухо процедил сквозь зубы слова на непонятном языке, словно возлагая проклятие на осмелившегося говорить.
Толпа затихла, только где-то заплакал ребёнок, и этот звук быстро поглотила сырость холма.
— Молчи! Боги сами выберут, чья кровь нужна!
— А если они выберут твою? — буркнул другой мужчина, но так тихо, что услышали только рядом стоящие.
Владимир ударил посохом в землю.
— Хватит.
Шум мгновенно ушёл — будто кто-то накрыл холм тяжёлым войлочным покрывалом. Даже те, кто ещё шептался, замолкли, прижав ладони к губам. Люди стояли почти неподвижно, лишь время от времени кто-то переминался с ноги на ногу, сжимал плечи, подрагивал подбородком.
Владимир чуть повернул голову и посмотрел на жрецов. Его взгляд был тяжёлым, долгим. Лица жрецов напряжённо вытянулись: один смотрел в землю, другой замирал с приподнятой рукой, третий судорожно теребил край пояса, пытаясь сохранять видимость спокойствия. Белые одежды их стали местами серыми от земли, длинные рукава цеплялись за ветки и мокрую траву. В их глазах читалась тревога и какая-то суетная решимость.
Один из них шагнул вперёд, резко выдохнув, будто боялся потерять последнюю уверенность. Остальные чуть поклонились, сложив руки на груди, не поднимая взгляда.
