решил, что для Испании будет выгодно, если брак будет консуммирован, и был полон решимости сделать все, что в его силах, дабы это произошло.
Он пользовался доверием Генриха. Уже не раз он доказывал королю Англии, что печется о выгодах его страны, и теперь у него созрел план.
— Если бы инфанту можно было побудить носить свои украшения и использовать свою посуду, их можно было бы назвать бывшими в употреблении, и вы могли бы отказаться принять их в качестве частичной уплаты приданого. Тогда Фердинанд и Изабелла были бы обязаны выплатить вам тридцать пять тысяч крон вместо посуды и украшений — которые все равно остались бы в Англии, так что вы всегда могли бы забрать их, если бы пожелали.
Хитрому уму Генриха эта идея показалась удачной. Но он заметил:
— Ее казначей держит крепкой рукой посуду и украшения, зная, что они должны пойти в уплату приданого. Он никогда не согласится, чтобы она ими пользовалась.
Пуэбла изобразил задумчивость. Он хорошо знал Изабеллу и Фердинанда и был убежден: тот факт, что посуда и украшения использовались их дочерью, никак не повлияет на заключенную сделку. Они слишком остро нуждались в деньгах, чтобы так легко расстаться с ними. Но желание Пуэблы состояло не в том, чтобы действовать против Испании ради Генриха, а лишь в том, чтобы создать у Генриха впечатление, будто он так поступает.
Тогда Пуэбла сказал:
— Если инфанта будет сопровождать принца в Уэльс, они смогут устроить там малый двор, и посуда инфанты будет использоваться ими обоими. Она захочет носить свои украшения при своем собственном малом дворе.
Король кивнул.
— Принцесса Уэльская будет сопровождать мужа в Ладлоу, — произнес он.
***
Путешествие на запад было довольно приятным. Артур казался счастливым оттого, что избежал надзора отца. Он ехал во главе кавалькады, а Катарина держалась рядом с ним, сидя в седле позади своего конюшего; когда же такой способ передвижения утомлял ее, она пересаживалась в конный паланкин, который несли две лошади.
Жители деревень выходили приветствовать ее и Артура, и она была восхищена тем, что Артур всегда думал о радости людей и останавливался, чтобы поговорить с ними, всегда мягкий, всегда с улыбкой, как бы он ни устал — а уставал он очень часто.
Она радовалась, что отец послал с ним совет во главе с сэром Ричардом Поулом; это означало, что Артуру не придется принимать решений, которые вызывали бы у него тревогу. Он путешествовал как представитель короля и всегда мог призвать своих советников, если требовались действия; и если бы они не были выполнены в соответствии с волей короля, виноват был бы сэр Ричард и совет, а не Артур.
Вместе с Катариной ехал ее собственный двор во главе с доньей Эльвирой, чей сын, дон Иньиго Манрике, числился среди пажей Катарины. Дон Иньиго старался ехать рядом с Марией де Рохас, которая делала все возможное, чтобы держаться поближе к Катарине. Алессандро Джеральдини также был в составе свиты, и вражда между ним и доньей Эльвирой с каждым днем разгоралась все сильнее.
Многих из окружения Катарины, сопровождавших ее из Испании, отослали обратно на родину; и пока Катарина ехала в сторону Уэльса, она почувствовала внезапное опустошение, ибо простилась с архиепископом Сантьяго и многими другими. Она завидовала их возвращению в Испанию и позволяла себе гадать, что сейчас происходит в Мадридском Алькасаре или великой Альгамбре. Как счастлива она была бы, если бы могла ворваться в покои матери и броситься в ее любящие объятия!
«Я никогда не перестану тосковать по ней», — с грустью думала она, откидываясь на подушки паланкина.
На ночь они остановились в королевском поместье в Бьюдли, в Вустершире, и именно здесь Артур показал ей часовню, в которой их брак был заключен по доверенности.
— Пуэбла был твоим представителем, — сказал Артур, с отвращением морща нос.
Катарина рассмеялась.
— По крайней мере, меня ты предпочитаешь ему! — медленно ответила она по-английски; он учил ее языку, и она делала заметные успехи.
— Он мне не нравится, — ответил Артур. — А ты мне нравишься очень.
Когда они возвращались в поместье, в свои отдельные покои, Катарина подумала, что ей и вправду повезло иметь такого доброго и мягкого мужа, как Артур.
— Ты улыбаешься, — заметил Артур, — и выглядишь счастливее, чем когда-либо прежде.
— Я думала, — ответила она, — что, будь здесь с нами моя матушка, я была бы совершенно счастлива.
— Когда я стану королем по-настоящему, — сказал ей Артур, — мы навестим твою матушку, а она навестит нас. Ты так нежно ее любишь, не правда ли? У тебя меняется голос, когда ты упоминаешь о ней.
— Она самая добрая мать на свете. Она величайшая из королев, и все же... и все же...
— Я понимаю, — сказал Артур, нежно касаясь ее руки.
— Другие не всегда ее понимали, — продолжала Катарина. — Они считали ее холодной и суровой. Но с нами, своими детьми, она всегда была мягкой. И все же никто из нас, даже моя сестра Хуана, не посмел бы ослушаться ее. Иногда мне жаль, что она не была совершенством; тогда было бы легче проститься с ней.
Они замолчали, но во время пребывания в Бьюдли она поняла, что легко может полюбить Артура. Что до Артура, он был счастлив со своей невестой.
Он думал: «Через год или около того я стану ее мужем по-настоящему. Тогда у нас будут дети, и она станет им такой же матерью, какой королева Изабелла была для нее».
Артур смотрел в будущее с безмятежностью и радостью, которых почти не знал прежде.
Так они прибыли в Ладлоу.
***
Замок вырастал на мысе, и его дерзкие серые башни казались неприступными.
— Во всей Англии нет видов лучше тех, что открываются из этого замка, — сказал Артур Катарине. — С северной стороны лежит Корв-Дейл, а с востока виден Титтерстон-Кли-Хилл. А за ними простирается долина реки Тим, и холмы Стреттон служат ей обрамлением. Я питаю большую привязанность к Ладлоу. Он стоит на самой границе валлийских земель, которые я всегда чувствовал своими.
Катарина кивнула.
— Люди здесь любят тебя, — сказала она.
— Разве я не принц Уэльский? И не забывай, что ты — принцесса. Они полюбят и тебя.
— Я горячо на это надеюсь, — ответила Катарина.
Катарина никогда не забывала свои первые ночи в замке Ладлоу. Там, в
