плотной шерсти сидел за походным столом, набрасывая по памяти карту города. Идаан рассказывала, что они видели, поэт молча стоял рядом. Он попробовал представить, как будет просить императора о снисхождении к Вандзит. Если она вернет своим жертвам зрение и отпустит андата, пообещает ли Ота не трогать ее, как это сделала его сестра? Иными словами, если поэт не в силах спасти весь мир, сможет ли он спасти одну девушку?
Маати промолчал, а женщина об уговоре не вспомнила.
Данат и его спутник вернулись, все перекусили хлебом и сушеными яблоками. Ота, юноша и начальник стражи склонились над картами, обсуждая план дальнейших поисков. Идаан ухаживала за Аной, обе смеялись, веселые голоса странно звучали в мрачной тишине лагеря. Эя одиноко сидела у воды, подняв лицо к солнцу. Маати подошел к ней.
– Ты пил утром свой чай? – спросила она.
– Да, – обиженно солгал он.
– Тебе без него нельзя.
Маати пожал плечами и бросил последний ломтик сушеного яблока в реку. Кругляш поплыл, мякоть в темной воде казалась почти что белой. На поверхность вынырнула черепаха и куснула его. Эя поманила к себе Маати. Он сжал ее руку и даже смутился немного, заметив, как легко стало от этого на душе.
– Ты была права, – сказал поэт. – Я до сих пор хочу спасти Вандзит. Понимаю, что это глупо, и все равно ничего не могу с собой поделать.
– Знаю. Ты часто видишь все, как хотелось бы тебе, а не так, как оно есть на самом деле. Это твой единственный недостаток.
– Единственный?
– Если не считать, что ты врешь своему лекарю.
– Иногда я напиваюсь.
– Когда это было в последний раз?
Маати пожал плечами и улыбнулся:
– Я много пил, когда был моложе. И сейчас продолжал бы, если бы не навалилось столько дел.
– Вот видишь? Теперь пороков у тебя меньше. С возрастом ты стал мудрее.
– Вряд ли. Мы с мудростью часто расходимся.
– Ну, ты ведь не умер. У тебя есть время. – Эя помолчала. – Как думаешь, они ее найдут?
– Если Ота-кво прав и Вандзит этого хочет – да. Если, наоборот, прячется, можно плыть обратно.
Она кивнула и отпустила его руку, пожав напоследок. Эя нахмурилась, размышляя о чем-то, но поделиться не захотела. Не бросай меня, хотел сказать поэт. Ты вернешься к отцу, и я останусь совсем один. Или, хуже того, с Вандзит. Он промолчал.
Второй раз они отправились в город после полудня. Теперь каждый маленький отряд получил свою карту, на которой был отмечен путь. Маати выпало идти с Данатом. Уговорились вернуться в лагерь за три ладони до заката, если только не обнаружат что-нибудь важное. Старый поэт покорно выслушал наставления императора, хотя в сердце по-прежнему ворочалась обида.
Стало теплее, молодой человек шагал быстро, и Маати вспотел и запыхался. Они проверяли улочки, которые природа еще не успела завоевать окончательно.
Птицы будто летели следом за ними, столько их было повсюду. Вандзит и Ясный Взор как в воду канули. Поэту и юноше попадались только еноты и лисы, мыши и гепарды, дикие собаки на берегах и выдры в каналах. Маати с Данатом не прошли еще и трети длинной, запутанной петли, которую начертил им Ота, и тут старый поэт взмолился о передышке. Он сел на кирпичную скамью, положил голову на руки и стал ждать, пока успокоится сердце. Молодой человек прохаживался взад-вперед, бдительно поглядывая на густые заросли кустарника.
А ведь ему столько же зим, сколько было его отцу, когда тот жил в Сарайкете, вдруг подумал старый поэт. У Даната не такие широкие плечи, но ведь Ота – тогда еще Итани Нойгу – разгружал корабли в гавани. Маати родился на четыре года позже императора. Когда прибыл к Хешаю и Бессемянному, ему не исполнилось и шестнадцати. Даже Ане Дасин сейчас больше. Неужели он был таким юным?
– Я хочу тебя поздравить, – сказал Маати. – Ана-тя хорошая девушка.
Данат остановился, его лицо вспыхнуло. В гневе он еще больше напоминал отца.
– Не думал, что союз с гальтами придется вам по душе.
– Я тоже не думал. Но я столько раз проигрывал императору, что мне теперь нетрудно смириться с поражением.
Данат вздрогнул. Неужели ответ его задел? Поэт уже хотел спросить, что не так, но тут с кроны дерева, что росло поодаль, сорвалась стайка ярких синих птиц. Маати видел их маленькие черные клювы, блестящие глаза, язычки розовые, как подушечка пальца. Он испуганно зажмурился, а когда взглянул на юношу, тот стоял перед ним на коленях. Лицо Даната покрывала сетка тонких линий, похожих на трещинки в пересохшем русле. Из пор тянулись черные волоски. Когда он моргал, ресницы сталкивались, переплетались, раздвигали друг друга, точно стволы деревьев во время оползня. Маати снова закрыл глаза, надавил на них ладонями. В каждом веке алели ветви кровеносных сосудов, уходя в глубину, почти к самой коже.
– Маати-тя?
– Она заметила нас, – ответил поэт. – Она знает, что я пришел.
Маати отыскал Вандзит не сразу. Пол-ладони он водил взглядом с востока на запад и обратно, рассматривая крыши. Она стояла на самом высоком балконе дворца, сложенном из кирпичей с золотистой эмалью. Издалека девушка выглядела крошечной, словно песчинка, и все-таки он хорошо видел ее распущенные волосы, халат с порванным рукавом. На руках у нее был андат, его черные хищные глаза смотрели прямо на Маати. Вандзит кивнула, опустила ребенка на пол и неторопливо изобразила позу приветствия. Маати ответил тем же.
– Где? Где она? – спрашивал Данат, но поэту было не до него.
Вандзит сложила руки в позе упрека и обвинения. Маати заколебался. Он тысячу раз представлял эту встречу, но всегда думал о том, что они друг другу скажут. Поэт хотел было изобразить раскаяние, однако что-то его удержало. Лицо девушки горело праведным гневом, и, к удивлению своему, Маати осознал, что именно таким и видел себя в мечтах. В тех самых, где он возвышался над Отой, а тот смиренно признавал свою вину.
Маати вдруг понял, почему решил не просить прощения, словно кто-то нашептывал ему на ухо. Она ждет, когда ты унизишься. Сделай это сейчас, и она получит все, чего хотела. Поэт расправил плечи, поднял голову и сложил руки в жесте, которым просят об аудиенции. Маати не вложил в него оттенок превосходства, не показал, что он учитель, а она всего лишь ученица, но и не умалил своего достоинства. Вандзит прищурилась. Поэт ждал, затаив дыхание.
Вандзит ответила позой снисходительного согласия, как знатная женщина отвечает слуге или рабу. Маати не стал ее поправлять и ничего не добавил. Она опустила глаза, словно андат заплакал или сказал что-то, а потом изобразила
