72. ВЕНЕЦИЯ
Не счесть в ночи колец ее,Ласкаемых волной.Причаль сюда, Венеция,Под маской кружевной!
В монастырях церковникиС распятием в руках,На лестницах любовники,Зеваки на мостах
Поют тебе, красавица,Канцоны при луне,Пока лагуна плавитсяВ серебряном огне.
Не для тебя ль, Венеция,Затеял карнавалЧитающий ЛукрецияСтолетний кардинал?
Он не поладил с папою,Невыбрит и сердит,Но лев когтистой лапоюРеспублику хранит.
Пускай над баптистериемПовис аэроплан,Пускай назло остериямСверкает ресторан,
Пускай пестрят окуркамиПроходы темных лож,—Здесь договоры с туркамиПодписывает дож.
За рощею лимонноюУ мраморной волныОтелло с ДездемоноюРассказывают сны.
И разве бросишь камень ты,Посмеешь не уйтиВ истлевшие пергаменты«Совета десяти»?
Душа, — какой бы край онаНи пела в этот час,Я слышу стансы БайронаИли Мюссе рассказ.
А где-то — инквизицияСкрепляет протокол,В театре репетиция,Гольдони хмур и зол,
Цветет улыбка девичьяПод лентами баут,И Павла-цесаревича«Граф Северный» зовут.
Здесь бьют десяткой зановоСеребряный улов,Княжною ТаракановойПленяется Орлов.
Гори, былое зодчество,—Весь мир на острие.Уходят в одиночествоВсе томики Ренье!
Не повернуть мне руль никакОт шелка ветхих карт.«Севильского цирульника»Здесь слушал бы Моца́рт.
Скользит гондола длиннаяПо бархатной гряде,А корка апельсиннаяКачается в воде…
Между 1923 и 1926
73. КОРСАР
В коридоре сторож с самострелом.Я в цепях корсара узнаю.На полу своей темницы меломНачертил он узкую ладью.
Стал в нее, о грозовом просторе,О холодных звездных небесахДолго думал, и пустое мореЗастонало в четырех стенах.
Ярче расцветающего перцаАбордажа праздничная страсть,Первая граната в самом сердцеУ него разорвалась.
Вскрикнул он и вытянулся. ТишеМаятник в груди его стучит.Бьет закат, и пробегают мышиПо диагонали серых плит.
Всё свершил он в мире небогатом,И идет душа его теперьЧерным многопарусным фрегатомЧерез плотно запертую дверь.
Между 1923 и 1926
74. МЕЛЬНИЦА
Три окна, закрытых шторой,Круглый двор — большое D.Это мельница, в которойЛетом жил Альфонс Доде.
Для деревни был он странен:Блуза, трубка и берет.Кто гордился: парижанин,Кто подтрунивал: поэт.
Милой девушке любовникВслух читал его роман,На окно ему шиповникДети ставили в стакан.
Выйдет в сад — закат сиренев,Зяблик свищет впопыхах.Русский друг его, Тургенев,Был ли счастлив так в «степях»?
Под зеленым абажуромОн всю ночь скрипел пером,Но, скучая по Гонкурам,Скоро бросил сад и дом.
И теперь острит в ПарижеНа премьере в Opéra.Пыль легла на томик рыжий,Недочитанный вчера.
Но приезд наш не случаен.Пусть в полях еще мертво,Дом уютен, и хозяинСдаст нам на зиму его.
В печке щелкают каштаны,Под окошком снег густой…Ах, пускай за нас романыПишет кто-нибудь другой!
Между 1923 и 1926
75. «Что толку — поздно или рано…»
Что толку — поздно или рано Я замолчу, —Я пью из своего стакана, Я так хочу.Сплетая радость и страданье В узор живой,Вся жизнь моя — одно дыханье, Единый строй.Не говори мне: «это надо» Иль — «должен ты».Какой же разум есть у сада, У высоты?Порви мой вздох на вольной ноте, Гаси звезду,Ударь свинцом меня в полете — Я упаду.Но и в последнее мгновенье Зрачок, горя,Заледенит отображенье Твое, заря!
1926
76. ПЕСНЯ СТЕПЕЙ
Никого не люблю — только ветер один, Да ночлег под телегою в поле,Только ветер один с черноморских равнин, Да веселую вольную волю.
Да в широкой степи одинокий костер, Да высокие звездные очи,Да на шали твоей молдаванский узор, Да любовь — летней ночи короче!
1926
77. «Что ж, душа, с тобою мы в расчете…»
Что ж, душа, с тобою мы в расчете,Возвращаю гладкое кольцо.Пусть тряхнет на позднем повороте,Пусть ударит дождиком в лицо.
Как жилось, как пелось, как любилось —Всё скажи с последней прямотой.И в кого ты только уродиласьРусскою скуластой смуглотой?
О цыганка милая, когда быМог я лечь к тебе в костер травы!Но твои колени слишком слабыДля такой тяжелой головы.
И уж не могу я верить счастью,Если, и жалея, и кляня,Ты глядишь с неизъяснимой страстьюСквозь слезу разлуки на меня…
1926
78. «Сонной, глухой тишиной наливаются в августе ночи…»
Сонной, глухой тишиной наливаются в августе ночи,Не умолкает кузнечик во мгле опустевших полей.Реже выходим гулять мы, и встречи и взгляды короче,Ниже мохнатые звезды, и всё мне молчать тяжелей,
Слышишь, ударилось яблоко, продребезжала телега?Скоро созревшее слово в горячую пыль упадет.Вот и задумай желанье, пока разгорается Вега,Ветер, как вздох, затихает и месяц над садом встает.
1926
79. НОЧНОЙ ПЕШЕХОД
(П. А. ФЕДОТОВ)
1
Что́ стихи, что́ таинства Киприды,Если барабаны — как гроза,Если в пестрых будках инвалидыПучат оловянные глаза?
Где-то море, свежесть винограда,Вольности священная пора,—А вокруг сверкание парадаИ громоподобное «ура!».
Павловск. Петергоф. Ораниенбаум.Крики чаек. Темно-бурый март.Заскрипел медлительный шлагбаум,Веером легла колода карт.
Славного поместья арендатор,В синей мгле — воздушном молоке —Рвет мороз плюмажный императорВдоль Невы на сером рысаке.
Черкает страницу цензор истый,Кружится мазурка до утра,И во льдах Сибири декабристыПод землей цитируют Marat.
2
Долго ночь копила нетерпенье…Дождь царапал льдинками виски.Черный норд, наперекор теченью,Всё стругал рубанком гребешки.
Ухнул выстрел. Пробкою притерлоК небу взморья бревна и гробы,И Неве перехватило горло,И, седая, встала на дыбы.
Крутой непогодой он выгнан из дому…Он грудь открывает простору ветров,Он рад этой ночи и буйству такому,Ныряющим яликам, выстрелам, грому,Дыханию взморья и скрипу мостов.
В прерывистом, бурном дыханье норд-остаШагает он в дождь, не покрыв головы,Простой человек невысокого роста,А мост под ногою трещит, как береста,И роет быками стремнину Невы.
Разорваны в клочья бегущие тучиО шпиль Петропавловки, руку Петра,Нева ледяная всё круче и кручеСо дна закипает, и доски, и сучьяВ чужих подворотнях крутя до утра.
Мелькают при факелах мутные тени,У пляшущих барок толпится народ,Мелькнула рука в закипающей пене,Скользящие пальцы хватают ступени,И что-то кричит перекошенный рот.
Как спешил он, как он гнулся, чтобыПерейти шатающийся мост!А на взморье остров низколобыйЗарывался в пенистый норд-ост,И шаги несли скорее к дому…Крепко любишь в бешеной ночиСвой чердак, тюфячную солому,Черствый хлеб и огонек свечи!
3
Нет! Не для армейских анекдотов,Не для свеч и виста вчетверомК памяти моей идет ФедотовВ архалуке, с длинным чубуком.
Медленный, плешивый и сутулый,В хоре живописцев и вельможОтставной поручик смуглоскулый, —Разве он к высоким музам вхож?
Пусть о нем по карточным салонамВ круге дамских плеч и знатоковУж рокочет низким баритономБарски-снисходительный Брюллов.
Пусть стучится слава. Он в халатеБреет перед зеркалом виски.У него — досадно и некстати —Грудь щемит от кашля и тоски.
Раб знамен, султанов, конных множеств,Он ушел, отравленный уже,К пыльной Академии Художеств,К тюфяку на пятом этаже —
Не затем, чтоб там, в кошачьем мраке,На Васильевском, в сырой дыре,Дожидаться, как всплывет ИсакийВ деревянных ребрах на заре!
Сны его на майский луг похожи,А глаза всю жизнь обреченыВидеть только бороды да рожи,Ордена, графины и блины.
Жизнь его — мучительная ссора,Давняя обида, и к тому жДлится вечным «Сватовством майора»Посреди салопниц и чинуш.
А другой, восторгом пламенея,Из страны, где самый воздух синь,Шлет домой «Последний день Помпеи»И портреты чопорных княгинь.
Нет! Уж как ни притворяйся кротким,Отыскав последний четвертак,Сам с утра пошлешь за квартой водки,Бросишь кисть и рухнешь на тюфяк!
4
Нева! Нева! Вдоль скользкого гранитаПриподнимаясь, падая, звеня,Хватай, как пес, чугунные копытаИ колотись в туманном свете дня!
Один! Один! Не понятый друзьями,Отдавший жизнь за пошлый анекдот,«Плешивый шут», задавленный долгами,Не краску — желчь из тюбика он жмет.
Куда бежать? Шпицрутены, парады,Вихры корнетов и чепцы старухЗдесь заслонили лучший сон ЭлладыИ суетой отяжелили слух.
Разгул реки переграждают шлюзы,Сердца певцов встречает пистолет,И лгут академические музы,А у него и друга даже нет!
Измученная каменной постелью,В его груди колотится Нева,И он скользит, закутанный шинелью,А ветер рвет и комкает слова:
«Неужель, как нищий на соломе,И моя мечта обреченаЗадыхаться в сумасшедшем домеОт бессилья, злобы и вина,
Чтоб потом, мотаясь по сугробам,Уносила мерзлая доскаКрик ворон над одиноким гробом,Брань возниц и кашель денщика?
Петербург мой! Город лебединый!Верю я, когда-нибудь и тыВозведешь бессмертные АфиныПосреди болот и нищеты,
И осядет песней в человекеЭта муть неволи и обид,Как наутро возвращает рекиВ берега остуженный гранит!»
5
Морозной пылью в солнечном музееЯнтарная густеет тишина.Она разбудит даже в ротозее,Среди дриад, вельмож, пейзажей, флотов,Суровый век, в котором жил Федотов,Нахмурившийся в раме у окна.Широкий ямб торопит нетерпенье,Эпическую поступь наших лет.У нас простор для дум и вдохновенья,Но как забыть, что был и черств и горекХлеб прошлого! Кроши его, историк,И замеси на вымысле, поэт!
Декабрь 1926 — январь 1927
80. РОЗИНА
