коркой. Она ничего не чувствовала. Ни боли, ни горя, ни усталости.
Лишь выжженную пустоту.
Когда вышла из закутка, то увидела, что и брат, и оба чужака уселись за стол — на дальнем краю, где ничего не лежало.
Вячко смерил ее взглядом.
— Надобно нам поговорить, — и подбородком указал на лавку.
«И впрямь», — согласилась Мстислава и заставила себя пройти к столу мимо деда Радима.
Сердце сжалось, и невольно она поднесла ладонь к груди, растерла, словно это могло как-то облегчить боль. Заерзав, Лют подвинулся, и она села на лавку рядом с ним. Оба чужака оказались напротив.
Все виделось таким чудным, что где-то глубоко внутри еще горела искорка надежды: вдруг ей приснился дурной сон? Вот-вот откроет глаза, и кошмар окажется маревом?..
Ну, где это видано, чтобы мальчишку вроде Люта за один стол сажала со взрослым мужем? Как равного. Еще и к разговору приглашали...
Такое только во снах и случается!..
Мстислава почувствовала, как к ногам подошел и завозился щенок. Он был теплым, и это немного согрело ледяную глыбу, застрявшую у нее в груди. Сморгнув глупые слезы, она вцепилась ладонями в лавку.
— Кто вы такие? — спросила, потому что Вячко медлил.
Лишь глядел на нее.
— Отчего наместник так лютовал? — прибавила тише и повела плечами, пытаясь подавить дрожь.
И Вячко, и Яр обменялись быстрыми взглядами. Ей даже помстилось, что старший ударил младшего по ноге, когда тот вознамерился ответить, и заговорил сам.
— Мы — дружинники, а не лихие люди. Тут наместник Велемир солгал. Он о многом солгал, — сказал и стиснул на столе кулаки.
Мстислава проследила, как напряглись, надулись жилы и отвела взгляд. Другой кулак еще долго будет являться ей в кошмарных снах.
— Мы шли в Новый град. У нас... дело там.
Он вновь не говорил всей правды. Она и не ждала. И, верно, даже не хотела ее слышать. Коли наместник сам явился за ними и лютовал, потому что не нашел — страшно и помыслить было, что за мужей она по дурости пустила под свою крышу.
Вячко навалился грудью на стол, подался вперед, словно хотел сказать что-то еще. Но вдруг осекся и резко мотнул головой.
— Вам нельзя здесь оставаться. Коли вернется Велемир...
Мстислава крепилась, но все же не совладала с собой. Вздрогнула и обхватила ладонями предплечья, пытаясь не то согреться, не то обнять саму себя.
— То станет лютовать намного, намного хлеще, — жестко договорил Вячко.
Она обожгла его взглядом. Словно она сама не разумела! Нашто пытался испугать ее?.. Куда уж сильнее, она и так тряслась. Корила за слабость, но все одно — дрожала.
— Это наш дом.
Мстислава молчала слишком долго, и Лют решился заговорить.
— Больше нет, — еще жестче отрезал чужак.
— Куда же мы пойдем... — совсем растерянно прошептал мальчишка.
— Идемте с нами. В Новый град.
У нее вся кровь отхлынула от лица. Хорошо, что вцепилась пальцами в лавку, иначе непременно пошатнулась бы. Лют рядом тоже взметался, обеспокоенно повернулся к сестре. И Вячко не отводил от нее душащего, давящего взгляда.
— Мы проводим, там подсобим, — добавил молчавший до того Яр. — Не бойся. Мы не обидим.
Крылья носа у Мстиславы затрепетали, и она почувствовала, как губы кривит злая усмешка. Пожалуй, она наместника Велемира страшилась меньше, чем вернуться в Новый град. Пока пыталась отдышаться, вспомнила, как дрожащими руками дед Радим сунул ей кожаный мешочек.
Поглядеть бы на ту грамотку...
— Нет, — она решительно пресекла свои размышления. — В Новый град мы не пойдем.
Лют дернулся, но смолчал. Лишь уронил на грудь голову, и темные волосы закрыли лицо и влажно блестящие глаза.
— Велемир воротится, — сказал Вячко.
Как будто она забывала!
Невольно, самым краешком сознания Мстислава отметила, с какой легкостью чужак звал наместника на имени. Не прибавлял ни «господин», ни хоть бы «наместник»... Неужто были знакомы?..
Закусив губу, запретила себе даже думать об этом. Многие знания — многие печали, а у нее их на несколько жизней наберется.
— Идем с нами. Мы подсобим, — повторил Вячко, смягчив голос. — Ты обогрела нас. Не выдала. Спасла моего друга. Позволь отплатить за добро добром.
Мстислава отчаянно замотала головой.
— Здесь нам жизни больше нет, но и в Новый град с вами не пойдем. Расстанемся на перепутье, и будет с нас довольно.
Лицо у Вячко вытянулось, и он сузил глаза. Он себя еще сдерживал, а вот у второго, у Яра, она ясно увидела на лбу, какой дурной девкой он ее считал. С глупыми мыслями.
Но как бы они могли вернуться? Четыре зимы — не срок, и когда нужно, людская память — длинная. И она, и брат знают правду. Знают, кто убил отца-воеводу, кто стал предателем, кто выступал против ненавистного ладожского князя Ярослава, чей наместник творил с людьми такие непотребства...
Их убьют, едва они ступят за ворота. Или сотворят что-то похуже.
Нет.
Лучше начать с начала.
Вновь.
Коли не обманывают ее чужаки, коли и вправду хотят отплатить добром за добро, то согласятся и проводить, куда она скажет, и дать с собой немного серебра.
Уж на этот раз заберутся они с Лютом далеко-далеко. Туда, где даже слух о Новом граде их не достанет.
— Добро, — Вячко разжал кулак и слегка стукнул по столешнице ладонью. — Медлить особо нельзя, но и спешить... Яру бы еще пару дней, чтоб на ноги встал.
— Я могу уйти хоть утром, — буркнул тот угрюмо.
—... да и старика вашего нужно предать земле, — железным голосом закончил Вячко, словно никто его не перебивал.
— Огню, — тихо поправила Мстислава.
— Что? — оба чужака посмотрели на нее.
— Деда Радима нужно предать огню, — сказала и замолчала.
Сжигали на костре лишь воинов и князей, она знала. И знала, что ее слова сызнова могли показаться им глупой блажью, бабской причудой. Или — того хуже — выдать их тайну.
Но Мстислава не сумела заставить себя промолчать. Дед Радим был воином, верно служил ее отцу, спас их с братом, защищал и оберегал до последнего...
Как отказать ему в последней почести? Как не проводить к Перуну так, как требовал обычай?
— Добро, — повторил Вячко. — Предадим огню.
На Мстиславу он глядел так пристально и пронзительно, что она поежилась.
Кметь с косой I
Погожий осенний день клонился к закату. Чеслава стояла на просторном гульбище* ладожского терема и дожидалась мужа — воевода Буривой все возился с мальчишками из детских, обучал особым воинским премудростям, а те облепили его и никак не желали отпускать.
Мужа.
Четыре зимы прошло,
