Он поджимает губы и прочищает горло.
Поднимает подбородок.
― Ты не отрицаешь, что лишила жизни этих убитых?
Я смотрю вверх, прямо в глаза короля-инкогнито, который просто не сводит с меня глаз, любезно желая, чтобы он отвалил.
Я пожимаю плечами, когда снова встречаюсь взглядом с канцлером, и нити боли пронзают мою плоть, словно огненные вены.
― Это кажется немного бессмысленным, учитывая доказательства, не так ли?
― Мне не нравится твое отношение, ― возмущается он, а остальная знать перешептываются между собой, бросая на меня взгляды, полные отвращения.
Неверия.
Ярости.
― Что ж, прошу прощения за то, что задела твои чувства.
Он открывает рот, но я его перебиваю.
Снова.
― А мне не нравится, что я вынуждена убирать грязь с улиц, потому что этим королевством управляет имбецил, который считает, что наличие члена, трех бусин, свисающих с его уха, жестокого дракона и мощной армии означает, что ему не нужно решать проблемы, существующие в его королевстве.
Верхний бельэтаж взрывается оглушительными криками, знать переглядывается между собой, некоторые из них вскидывают руки вверх, выкрикивая слова в адрес канцлера. Как будто это он виноват в том, что у меня есть мозг, который думает, и рот, который говорит, но мне не хватает чувства самосохранения, чтобы не использовать ни то, ни другое в их присутствии.
Хорошо. Надеюсь, я устроила достаточно зрелищное представление, чтобы знать была довольна тем, что меня поймали. Рекк найдет себе другую цель, а «Восставшие» выйдут из-под огня ― пусть и ненадолго.
Если уж я ухожу, то пусть это будет красиво. Мне ведь нечего терять.
Больше нет.
Канцлер трижды ударяет молотком по столу, заставляя всех замолчать.
― Ты так публично проявляешь неуважение к нашему королю? ― рычит он, его щеки такие же красные, как и его плащ.
Я вскидываю бровь.
― Это риторический вопрос или я должна ответить?
Знать перешептывается между собой, пока я раскачиваюсь взад-вперед с носка на пятку, отчаянно желая покончить с этим. Миска с помоями зовет меня по имени.
Я снова поднимаю взгляд на бельэтаж.
Он все еще наблюдает за мной, скрестив руки на широкой груди.
Я вздыхаю, выковыриваю грязь из-под ногтей и стряхиваю ее.
― Мне невероятно надоел этот разговор. Может, перейдем к той части, где меня приговаривают к казни за то, что я убрала мусор? Это то, что меня больше всего волнует.
― Ты хочешь умереть? ― спрашивает канцлер, не пытаясь скрыть своего шока.
― Нет, ― бормочу я, освобождаясь от очередного комка грязи. ― Просто мне так надоело смотреть на твое уродливое лицо, что смерть начинает казаться чем-то приятным.
Его верхняя губа оскаливается, демонстрируя клыки, и я уверена, что вена у него на виске вот-вот лопнет. Я подмигиваю ему, хотя, учитывая, что мой второй глаз все еще наполовину заплывший, это больше похоже на моргание.
Ну, я попыталась.
― Ты признаешь себя виновной? ― выдавливает он из себя.
― Да. По всем пунктам.
― Она не лжет, ― заявляет чтец правды.
― Не посмела бы. ― Я оглядываюсь через плечо на писца и встречаю его округлившиеся глаза. ― Ты, вероятно, сможешь добавить еще несколько обвинений. Уверена, что выполню квоту, если вы хорошенько поищете. Я практически «шоу одного актера».
Снова ропот.
Удивительно, что им еще есть о чем поговорить.
― Кто за то, чтобы заключенная семьдесят три была распята и четвертована на следующем восходе Авроры?
Я игнорирую бешеный стук своего сердца, когда более половины знати поднимают руки, включая толпу, собравшуюся на бельэтаже.
Я тоже поднимаю руку.
Большинство, вероятно, выбрало бы Колизей, но я предпочту, чтобы меня разорвали на части, пока мое сердце еще бьется, чем отдали на растерзание огнедышащим драконам, спасибо большое.
― Кто за то, чтобы скормить ее молтенмау?
Поднимается очередная волна рук, и писец тихо подсчитывает их.
― Ничья, ― объявляет он, устремляя взгляд на бельэтаж, похоже, пересчитывая голоса.
Я хмурюсь.
Только не это.
Я тоже решаю посчитать ― и поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как знакомый руни в капюшоне вытягивает руку, словно заносит свой собственный молоток.
Отдавая свой голос.
― О, отлично, ― кричит писец. ― Драконы ― с перевесом в один голос!
У меня кровь стынет в венах, сердце бешено колотится, голова кружится, и я уверена, что сейчас потеряю сознание. Но это не мешает мне пронзить короля-инкогнито свирепым взглядом, который, надеюсь, он прочувствует до самых костей.
Я должна иметь возможность умереть так, как хочу, черт возьми!
Король опускает голову, и я представляю, как срубаю ее с плеч и смотрю, как она падает на землю, но тут канцлер снова ударяет молотком по столу.
Я вздрагиваю, взгляд опускается одновременно с моими внутренностями.
― Решено. Заключенная семьдесят три, ты будешь доставлена в Колизей к следующему восходу Авроры, и колокол будет звонить по тебе. Да смилостивятся Творцы над твоей запятнанной душой.
ГЛАВА 23
![]()
Меня ведут обратно по длинным, извилистым тоннелям печально известной тюрьмы Гора, мимо камер, которые воняют так же мерзко, как и я. Мимо заключенных, которые цепляются за решетку побелевшими руками и смотрят на меня широко раскрытыми глазами ― лица изможденные, губы потрескавшиеся и потерявшие цвет.
Мы проходим мимо мальчика, прижавшегося щекой к решетке, его глаза такие остекленевшие и невидящие, что я сомневаюсь, он ли это… Он моргает, зрачки сужаются, взгляд встречается с моим.
Струны моего каменного сердца натягиваются, потому что я узнаю эти желтые радужки. Эту копну спутанных золотистых кудрей.
Не так давно, перед туманным восходом Авроры я нашла его бродящим по Рву. Кровь текла из его носа, который выглядел таким же кривым, как и сейчас, а синяки в некоторых местах говорили о том, что кто-то гораздо более сильный выместил на нем свой гнев.
Я дала ему сферу Феникса. Спросила, не нужна ли ему помощь. Он вложил сферу обратно в мою ладонь и сказал, что хочет сделать это сам…
Я отвожу взгляд, и дрожь пробегает по моему позвоночнику, распространяясь по плечам, по израненной спине.
Меня заталкивают в камеру, и я, спотыкаясь, останавливаюсь. Один из стражников отстегивает меня от цепи, прикрепляет обратно мою ограничивающую подвижность металлическую планку и пинает меня.
Сильно.
Паника захлестывает, когда я лечу к задней стене, уверенная, что сейчас разобью половину лица, потому что мои лодыжки стянуты так туго, что невозможно выставить ногу вперед и остановить падение. Вместо этого я поворачиваюсь и сгибаюсь.
Мое плечо врезается в стену, верхняя часть спины скрежещет по грубо отесанному камню во взрыве зубодробительной агонии, яростные афтершоки проносятся сквозь меня ― моя плоть пылает от невыносимой боли тысячи ударов плетью.
Глубокий, обжигающий крик вырывается у меня из горла, и, кажется, эхом отражается от стен, а за ним следует леденящая тишина.
Шипя от боли, я стучу ладонью по полу в такт своей успокаивающей песне, позволяя глазам открыться. Сфокусироваться на стражнике.
Он поднимает с земли мой сломанный замок, а потом смотрит на меня так, будто это я виновата в том, что король своим железным кулаком сломал его. Он запирает мою дверь новым замком, который снял с задвижки пустой камеры, и уходит вместе с остальной моей свитой в доспехах ― их тяжелые шаги затихают в отдалении.
Ему повезло, что я закована в цепи и заперта в камере, иначе я бы сжала его сердце в кулаке за то, что он заставил меня кричать.
― Полагаю, все прошло не очень хорошо? ― спрашивает Врук, находясь так близко, что я чувствую, как его усы касаются моей руки.
