все равно сдулись.
Воспоминание, кстати, бесполезное, но вот то, что вспышки из прошлого повторяются все чаще, радует. Так, дай Бог, и вспомню что-нибудь о себе.
— Ладно, пойду, — сказала Яна, поднялась и взяла тарелки. — Если что-то нужно будет, ты не стесняйся обращаться.
— Ладно, — кивнул я.
Еще бы. Все, что они имеют, они получили благодаря мне. Кроме относительно надежного укрытия. Девушка вышла, а я принялся собирать карабин. Закончил быстро, нажал на спуск, боек сухо щелкнул. Вроде все нормально. Надо бы его пристрелять попробовать, но это уже позже и где-нибудь подальше от дома. Теперь пистолет-пулемет.
Я посмотрел на него. Как эту-то штуку разбирать? А хрен его знает. Но попробуем, конструкция должна быть примитивной, как и у почти любого старого русского оружия. Главное — собрать потом так, чтобы он работал.
Разложил приклад, достал магазин, дернул затвор и поймал в воздухе патрон. Сунул его обратно, после чего повертел оружие перед собой. Что дальше? Крышка ствольной коробки, наверное.
Нашел защелку и снял без особого труда. Потом вытащил пружину, затвор. Все? Наверное еще УСМ нужно снять, он тут через верх вытаскивается. Попробовал — хрен там. А, предохранитель сперва нужно вытащить, он ведь его держит.
Несмотря на всю внешнюю убогость, автоматик мне понравился, да и неплохую службу сослужил уже сегодня. Я принялся за чистку. Вблизи хорошо работает, гарантирует неплохую плотность огня. Так что его я оставлю себе.
Добуду нормальный автомат — можно будет и карабин и пистолет-пулемет передать кому-нибудь другому. Пусть у них будет. Но подозреваю, что такое оружие можно достать либо у военных, либо у бывших ментов. А к ним лезть мне не хочется. Опасно это.
Может быть, попытаться выйти на контакт, сыграть на том, что я сам — очевидный военный. А толку? Вообще никакого, я ж не помню ни хрена. И ладно бы к знакомцу какому-нибудь обратиться, вообще никого не знаю. Да если и поверят, то попросту припашут. Это, может быть, и неплохо, в компании нормальных ребят оказаться, но кто это гарантирует? Да и главным мне там точно не стать. Даже если я был высокого звания, и они об этом узнают, то подозреваю, что прошлые заслуги сейчас никакой роли не играют.
Я как раз закончил собирать пистолет-пулемет, когда дверь открылась… А да, я ж ее не закрыл за Яной.
На этот раз зашла девочка, Наташа. Я до этого ее не видел, но ведь она была единственной десятилетней девочкой здесь.
У нее были длинные волосы, до поясницы, одета она была в пижаму. Похоже, что Ира успела прихватить домашние вещи. Черт. А вот волосы — никуда не годятся. Их даже не собрать и под кепкой не спрятать толком, любой зомби легко схватится за них. А когда тебя берут за волосы, это очень больно. Возможности сопротивляться практически не остается.
— Где моя мама? — требовательно спросила она.
Я выдохнул. Ну что ж, пришло время этого разговора. Она ведь не сказала, что с ней, только то, что мы вместе уходим.
То, что это еще ребенок, пусть ей уже и десять, само по себе было неплохо. Психика более пластична, так что, возможно, у меня получится ей все объяснить. Хотя что-то мне подсказывает, что я совсем не психолог.
Но это на остальных я могу давить. Нужно рассказать ей все нормально, чтобы она при этом не сбежала на поиски матери. С подростка станется и такое учудить. Да и ответственность я чувствую, потому что пообещал Ирине о ней позаботиться.
Я отложил в сторону пистолет-пулемет и похлопал ладонью по кровати рядом с собой.
— Давай присядь.
Она несколько секунд поколебалась, но потом все же подошла и села, поджав ноги. Лицо ее было напряжено, но на нем явно была видна решимость. Подозреваю, что я был не первым, к кому она подошла с этим вопросом. Скорее всего, ее и отправили ко мне.
— Ты же знаешь, что мама заболела, да? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Да, — она кивнула, глядя прямо мне в глаза.
И мне почему-то от этого взгляда становилось не по себе. Ребенок же, чистое и светлое существо. А ей придется жить в таком мире… Хотя. Если все очень плохо, то мир в итоге будет принадлежать не зомби, а таким, как она, когда вырастут. Потому что другого мира они помнить не будут, и с самого раннего возраста будут сосредоточены на одной задаче. Выжить.
— И ты видела, как ей становилось хуже, — продолжил я.
На этот раз она ничего не ответила, только кивнула, но медленнее, будто не была в этом уверена. Что ж, она действительно могла этого не осознавать. Родители часто кажутся детям гораздо сильнее, чем они есть на самом деле.
— Утром ей стало совсем плохо, Наташ, — я продолжил. — Она поняла, что может заразить тебя.
Девочка резко повернулась ко мне, глаза широко распахнулись. Всю уверенность и решимость будто бы смыло из шланга.
— Нет! — проговорила она. — Она бы не ушла! Она бы не оставила меня!
— Она сделала это, чтобы защитить тебя, — тихо, но решительно сказал я.
Наташа замотала головой.
— Нет, нет! — чуть не закричала она. Она обещала всегда быть рядом!
Ее голос сорвался, а пальцы нервно затеребили ворот пижамы. Я не стал перебивать. Пусть она выговорится.
— Она ушла за лекарствами, да? Как для меня? Она найдет лекарство и вернется?
Я посмотрел ей прямо в глаза, а потом взял за руку. Она не отстранилась.
— Если бы у нее был хоть какой-то шанс остаться — она бы осталась. Но она боялась, что ты тоже заболеешь. И ушла, чтобы спасти тебя.
Девчонка замерла. Потом вырвала руку, встала передо мной и спросила:
— Она вернется?
Я стиснул зубы. Ну и что мне теперь сделать? Что сказать? Солгать, чтобы успокоить? Или сказать правду? Ложь ведь все равно в итоге вскроется. Когда мы уедем. И нам придется еще и девчонку с собой тащить.
Я почувствовал раздражение, но постарался не показать этого.
— Если сможет — она обязательно вернется, — сказал я. — Но если нет… Она хотела, чтобы ты жила. Чтобы ты не болела.
В глазах Наташи вдруг моментально появились слезы, словно по щелчку. Она всхлипнула, после чего тихо спросила:
— Ты уверен?
— Да.
Она замолчала, после чего я проговорил:
