затем принц Уэльский отвесил низкий поклон в приветствии.
— Нам недоставало вас на наших празднествах, — произнес Генрих.
Хуана не поняла его слов, но милостиво улыбнулась.
Затем Катарина оказалась лицом к лицу с сестрой. Она преклонила колени, даже в такой миг не забывая, что находится перед королевой Кастилии.
Сестры вгляделись в лица друг друга, и обеих поразило увиденное. Маленькая сестренка Хуаны превратилась в такую же трагическую фигуру, как и она сама.
— Хуана... о, как я счастлива наконец видеть тебя! — прошептала Катарина.
— Сестра моя! Да ведь ты больше не дитя.
— Я теперь вдова, Хуана.
— Моя бедная, милая сестра!
И это было все. Нужно было приветствовать остальных, соблюдать формальности; но даже пока они длились, Катарина заметила, с какой жадностью сестра провожает взглядом изящную фигуру своего мужа, и подумала: «Какая же это мука — любить мужчину так, как Хуана любит его!»
Как мало времени им отвели для встречи. Неужели это было подстроено нарочно, гадала Катарина, — чтобы сестра прибыла за день до ее отъезда в Ричмонд и они могли лишь мельком взглянуть друг на друга, и не более?
И все же, когда они наконец остались одни, Катарина остро ощутила быстротечность времени. Ей хотелось удержать его. Нужно было так много сказать, задать столько вопросов, что она, боясь не успеть и наполовину, на мгновение растерялась и не могла вспомнить ни одного.
Хуана не помогала ей; она сидела молча, словно мыслями была далеко от Виндзорского замка.
— Хуана, — в отчаянии воскликнула Катарина, — ты несчастна. Почему, сестра моя? Твой муж здоров, и ты нежно любишь его. Ты королева Кастилии. Ты несчастна, Хуана, потому что теперь, когда нашей матери больше нет, ты всего лишь королева Кастилии?
— Он любит меня, — произнесла Хуана тихим, печальным голосом, — потому что я королева Кастилии. — Затем она рассмеялась, и от звука этого смеха Катарине стало не по себе. — Не будь я королевой Кастилии, завтра же он вышвырнул бы меня на улицу просить милостыню.
— О, Хуана, не может быть, чтобы он был таким чудовищем.
Она улыбнулась.
— О да, он чудовище... самое прекрасное, самое великолепное чудовище, какое только знал мир.
— Ты нежно любишь его, Хуана.
— Он — моя жизнь. Без него я была бы мертва. Для меня в этом мире нет ничего... кроме него.
— Хуана, наша матушка не допустила бы таких речей или мыслей. Ты королева, как и она. Она ждала бы от тебя любви к Кастилии, трудов ради Кастилии, как делала сама. Она нежно любила нас; она любила нашего отца; но Кастилия была на первом месте.
— Так будет и с Филиппом. Он будет любить Кастилию.
— Он не хозяин в Кастилии. Даже наш отец не был им. Ты знаешь, как правила наша матушка, ни на миг не забывая, что она королева.
— Все дело в женщинах, — вздохнула Хуана. — Как я ненавижу женщин. И особенно златовласых... пышногрудых, с широкими бедрами. Таковы женщины Фландрии, Каталина. Как я их презираю! Я могла бы разорвать их на части. Я бы бросила их солдатам... самым низким из солдат... и сказала бы: «Вот истинные враги королевы Кастилии».
— Наш отец не всегда был верен матушке. Я знаю, это огорчало ее. Но она не позволяла этому влиять на ее привязанность к нему.
— Наша матушка! Что она знала о любви?
— Она знала о любви многое. Разве ты не помнишь ее заботу о нас? Я истинно верю, что, когда мы покидали ее, она страдала даже больше нашего.
— Любовь! — вскричала Хуана. — Что ты знаешь о любви? Я говорю о такой любви, как у меня к нему. Говорю тебе, нет ничего подобного на свете. — Хуана встала; она начала бить руками по своему жесткому расшитому корсажу. — Ты не можешь понять, Каталина. Ты никогда не знала этого. Ты никогда не знала Филиппа.
— Но почему ты так несчастна?
— Разве ты не знаешь? Я думала, весь мир знает. Из-за тех, других. Они всегда рядом. Сколько женщин делили с ним ложе с тех пор, как он прибыл в Англию? Ты знаешь? Конечно, нет. Даже он, верно, уже забыл.
— Хуана, ты изводишь себя.
— Я пребываю в вечном страдании... кроме тех минут, когда он со мной. Он говорит, что исполняет свой долг. Я часто бываю беременна. Я счастливее всего, когда не ношу дитя, потому что тогда он всегда помнит, что я должна зачать.
Катарина закрыла лицо руками.
— О, Хуана, прошу, не говори так.
— А как еще мне говорить? Он поехал вперед меня. Догадываешься почему? Потому что там были женщины, с которыми он желал позабавиться. Говорю тебе, я ненавижу женщин... ненавижу... ненавижу... ненавижу женщин.
Хуана начала раскачиваться взад-вперед, и Катарина испугалась, что ее крики услышат в покоях замка, соседних с ее собственными.
Она попыталась успокоить сестру; она обняла ее, и Хуана тут же прильнула к ней, раскачивая Катарину вместе с собой.
— Полно, Хуана, — прошептала Катарина, — ты сама не своя. Хочешь прилечь на кровать? Я посижу рядом и поговорю с тобой.
Хуана помолчала немного, а затем воскликнула:
— Да. Пусть будет так.
Катарина взяла сестру под руку, и они вместе прошли в спальню Хуаны. Там ждали несколько ее служанок, и по их лицам Катарина поняла: они готовы к тому, что может случиться все, что угодно.
— Королева желает отдохнуть, — сказала Катарина. — Вы можете идти. Я присмотрю за ней.
Женщины удалились, оставив сестер наедине, и Катарина заметила, что настроение Хуаны снова переменилось. Теперь она погрузилась в тоскливое молчание.
— Идем, — сказала Катарина, — приляг. Должно быть, путешествие тебя очень утомило.
Хуана все еще не отвечала, но позволила подвести себя к кровати и укрыть вышитым покрывалом.
Катарина села у постели и потянулась к белой руке, унизанной кольцами. Она сжала ее, но рука, безвольно лежавшая в ее ладони, не ответила на нежность.
— Нам так много нужно сказать друг другу, — проговорила Катарина. — Ты поведаешь мне свои беды, а я тебе — свои. О, Хуана, теперь, когда я увидела тебя, я поняла, как несчастна я была в Англии. Представь мое положение здесь. Я никому не нужна. Пока матушка была жива, я мечтала вернуться в Испанию.
