носил его на шее, подвесив на цепочку. Заложенные Конфигураторами чуть ли не двадцать лет назад Конструкты вряд ли вот так запросто обеспечат победу, но первый удар я выдержу.
Наверное.
Раздался едва слышный хруст, и над головой мелькнул громадная черная тень. Распутин налетел не со стороны, а будто бы прямо сверху, пикируя на меня черным коршуном. Громадная фигура на мгновение застыла в воздухе, раскинув за спиной фалды длинного плаща, как крылья — и обрушилась вниз.
Я успел выстрелить три или четыре раза, а потом что-то ужалило руку, и пистолет исчез в сугробе. От удара в грудь в глазах потемнело, и чужая сила швырнула меня чуть ли не на десяток шагов, впечатав лопатками в дерево.
— Ну, вот и все, гардемарин.
Распутин вытянул руку, и я почувствовал, как мое тело будто сжимают огромные железные пальцы. Затрещали кости, из носа хлынуло что-то липкое и горячее, а голову прижало к груди так, что подбородок едва не размазало опустевшими подсумками на «разгрузке».
Но Конструкты еще держались. Не знаю, какие из них — то ли в перстне, то ли которые десять с лишним лет назад вытащили с того света умирающего пацана, превратив его в почти совершенный инструмент. Обычного человека уже давно раскатало бы в блин, но я все-таки не отключился. А через несколько мгновений даже нашел в себе силы огрызнуться в ответ.
Энергия перетекала из перстня в холодные пальцы. Ее было совсем мало, жалкие крохи даже по моим нынешним меркам, но и этого хватало, чтобы понемногу сводить вничью поединок воли, в котором Распутин почему-то не орудовал элементами, а давил чистой мощью Дара, сжигая резерв дотла.
Время будто замерло, и я видел, как глаза напротив наливаются кровью. В прямом смысле — сосуды лопались, не выдерживая страшного напряжения, и белки все больше окрашивались алым. Распутин шагнул вперед, пошатываясь, замахнулся, словно собирался добить меня голыми руками…
И вдруг скрючился, разом сделавшись чуть ли вдвое меньше.
— Как? — простонал он. — Как ты?..
— А вот так.
Я пнул его ботинком в живот, отпихивая назад. Скользнул ладонью по «разгрузке», пытаясь нащупать нож, но почему-то так и не нашел. Сорвал с головы ставший вдруг тяжелым и ненужным шлем. И ударил — со всей силы, наотмашь, опрокидывая гигантскую фигуру в снег.
— Хватит! — прохрипел Распутин, падая на колени. — Я сдаюсь… Сдаюсь!
— Лечь лицом на землю. — Я шагнул вперед. — Попробуешь дернуться — сломаю позвоночник.
— Что? Лечь?.. Нет, уж лучше посмотрю. — Распутин поднял окровавленное лицо и улыбнулся. — Я ведь знаю, кто ты такой. И когда твои друзья поведут меня на допрос, им наверняка будет интересно…
— Не будет, — усмехнулся я. — И не поведут.
Не знаю, откуда взялись силы — Сабля полыхнула так, что клинок примерно в половину человеческого роста длиной вдруг обрел физическое воплощение, вспыхнув огнем и продолжал мою отведенную назад руку. Распутин с ужасом уставился на него, распахнув рот.
Но закричать уже не успел. Полыхающее лезвие взвыло в воздухе, отделяя от шеи чрезмерно болтливый язык… вместе со всеми прочими частями. Бородатая голова прокатилась по утоптанному снегу и замерла, а тело еще несколько мгновений продолжало стоять на коленях — и только потом рухнуло мне под ноги, подрагивая и заливая казенные ботинки кровью из хирургически-ровного среза. Я отступил на пару шагов, наткнулся на дерево и, скользнув спиной по неровной коре, сполз вниз.
Сил стоять уже не осталось совсем.
— Группа два! Группа два, как слышите! — надрывался в тишине голос Гагарина, хрипевший в наушнике. — Видно что-нибудь?
— Острый! Острый, на связь! — вторил ему Корф. — Вовка, ты живой⁈
Меньше всего на свете мне сейчас хотелось что-то объяснять. Невыносимой казалась даже сама мысль, что надо заставить себя отыскать проводок где-то на поясе. Потом засунуть чертову штуковину обратно в ухо, нажать кнопку…
Но что уж тут поделаешь?
— Острый на связи, — проговорил я, прижимая гарнитуру к губам окровавленной перчаткой. — Я в порядке.
— Ты не ранен⁈ Прапорщик, мать твою за… — Судя по голосу, Гагарин уже готов был спустить на меня всех собак — как только я доложу, чем все закончилось. — А где объект? Ушел?
— Объект здесь… Так что прихватите носилки. — Я со вздохом скосился на распростертое на снегу огромное тело. — И можете уже не торопиться.
Эпилог
Главное — не спешить. Поспешность лишь кажется полезной, а на деле всегда несет за собой последствия, с которыми разумному человеку лучше не сталкиваться. И если уж Григорий Ефимович Распутин чему-то и научился за немыслимо долгую даже по меркам Одаренных жизнь, так это обходиться без суеты.
Он умел ждать. Сначала успеха и признания — столице понадобилось почти десять лет, чтобы разглядеть в едва научившемся читать и писать мужике из Тобольской губернии редкий талант. Необычные способности, к услугам которых не стеснялись прибегать даже члены императорской семьи, проложили Распутину путь в Зимний дворец.
Но графский титул он получил куда позже. Снова пришлось терпеливо ждать — спесивые столичные аристократы никак не хотели признавать равным какого-то лапотника, и лишь в середине века тогдашний император решился пойти против их воли.
Но куда важнее титула, орденов и монаршей милости было другое. Даже прожив сотню с лишним лет, Распутин так и не избавился от того, что люди обычно называют тщеславием. И уважение ученых мужей значило для него неизмеримо больше прочих успехов. «Сильнейший Конфигуратор в России» — так впервые написала столичная газета в далеком шестьдесят четвертом году, и с тех пор этот почетный чин появлялся на их страницах чуть ли не каждую неделю.
И лишь немногие теперь вспоминали, что Распутин когда-то пришел в Петербург чуть ли не босиком, закинув за плечо холщовый мешок с куском хлеба и парой истертых до дыр портянок. Личность «сибирского старца» внушала трепет, однако он старался не злоупотреблять полученной властью. А просто пережил всех своих прошлых недругов — и собирался точно так же пережить и нынешних. Без суеты, без спешки и без прочей ненужной ерунды, которая только мешает на пути длиною в уже почти две сотни лет.
Распутин умел ждать.
И ждал, пока не случилось то, что даже его, человека многомудрого и степенного, заставило разве что не бежать вприпрыжку, забыв опираться на узловатую палку, чуть ли не такую же древнюю, как и
