считали своими покровителями своих героев Эакидов и тоже брали с собою в бой их священные изображения. Перед Саламинской битвой все обратились с молитвой к этим самым Эакидам, среди которых ведь находились древние цари Теламон и Аянт; и когда битва кончилась победой эллинов, то Фемистокл в своей благодарственной речи смиренно заявил, что не сами они, эллины, а их боги и герои одержали эту победу.
Теперь, я думаю, нам понятны вышеприведенные слова Тиресия о смерти Одиссея:
А кругом тебя люди
Счастливы будут.
Они значат: твоя могила будет источником благодати для того народа, в стране которого она будет находиться, так как ты станешь его героем-покровителем.
* * *
Один вопрос остался еще неразрешенным: чем заслужил «герой» эту божью милость, которая делала его столь могучим после смерти? Перебирая надписи, сохраненные нам от героических могил, мы чаще всего встречаем слова «герой, добрый, радуйся»; можно ли из них вывести заключение, что именно сверхземная доброта героев, проявленная при жизни, становилась причиной их замогильной мощи?
Нет, никоим образом нельзя. Если даже в христианстве понятия святости и благости не всегда совпадают, то в античном миросозерцании тем более. Мы ведь видели: чаще всего вредоносный гнев героя был причиной учреждения ему культа; гнев же этот и его роковые последствия, несомненно, свидетельствовали о силе, но, конечно, не о благости героя. Но чем же, повторяем вопрос, заслужил он эту силу? Сомневаюсь, чтобы обыкновенные эллины особенно задумывались над этим вопросом. Чем заслужил? Да ничем: она была фактом, с которым надо было считаться; вот и всё.
Итак, вот какова эта «подземная благодать»: gratia gratis data.
…Но не будем слишком напирать на эти зародыши августинизма: ведь ни один из наших древних источников не подсказывает нам этого толкования. Большинство, и притом подавляющее, дальше самого факта не идут.
Большинство – но всё же не все.
Вот, например, Эсхил, поэт-жрец… Но будем откровенны: не звучат ли гневным протестом недоумения те замечательные слова, которые у него произносит мятежный Этеокл, когда хор именем богов его заклинает не принимать вызова его брата Полиника и не идти этим навстречу проклятию его отца? «Боги, – отвечает он, – что-то забыли обо мне; зато от моего трупа будет исходить чудесная благодать (χάρις δ’ἀφ’ ἡμῶν ὀλoμένων ϑαυμάζεται); итак, зачем же мне вилять перед гибельным роком?» Если не по настроению, то по содержанию эти слова сильно напоминают предсмертную шутку императора Веспасиана – будущего divus Vespasianus: «Увы, мне кажется, я становлюсь богом».
Нет, не в духе Эсхила было вдумываться в нравственные условия «подземной благодати». Для него она была фактом, перед которым он благоговейно преклонялся, когда он касался родных и симпатичных ему героев, вроде того Аянта, под сенью которого он сражался в водах Саламина; его же нравственное чувство находило себе удовлетворение в другой религии – той самой, в которой Деметра «вскормила его ум» на его родине, в Элевсине. Героизация со всем кругом представлений, которые она призвала к жизни, была догматом религии Аполлона, которая гораздо менее волновала его душу.
Зато Софокл был верным сыном именно этой религии, которая и его самого прославила после его смерти. Мы ведь знаем: он стал «героем», героем Дексионом. За что? Об этом мы можем только догадываться. Но как бы то ни было, знаменателен тот факт, что именно в последние дни своей жизни, накануне своей собственной героизации, он стал размышлять над проблемой благодати, поставил ее в центр своей последней трагедии и усмотрел ее нравственное основание – он, тот Софокл, смерть которого его современник Фриних почтил стихами:
Счастлив Софокл! Он долго жил – и в пору
Покинул землю, не изведав зол, —
в страдании.
Спешим оговориться: в страдании, да. Но не в аскетическом. Идея добровольного и ненужного самоистязания, посредством которого индийский царь Вишвамитра заряжает себя благодатью, точно электричеством, – эта идея была так же чужда Софоклу, как и всему его народу. Страдания его героя – страдания ниспосланные; их ниспосланием боги стали его должниками, и дарованная ими благодать – лишь уплата этого долга. Это – не августиновская, а, скорее, пелагианская идея; пусть так. Но это – в то же время единственная, которая уживалась с античным миросозерцанием.
А впрочем, присмотримся к этой трагедии благодати Софокла – к его «Эдипу в Колоне».
II
Откуда, прежде всего, он заимствовал ее содержание? Вопреки своему обыкновению, не из эпического цикла. Эпос, т. е. «Эдиподея» с «Фиваидой» без особенного внимания отнесся к последним дням фиванского царя-отцеубийцы. Ослепив себя по обнаружении своего невольного преступления, он остается в Фивах, под властью своих подросших сыновей; оскорбленный ими, он проклинает их. Они решают чередоваться во власти; Полиник, изгнанный, отправляется в Аргос, становится зятем царя Адраста и возвращается в Фивы «после смерти Эдипа». Как и когда он умер – остается неизвестным; все же из молчания наших источников мы заключаем, что его смерть не была сколько-нибудь выдающимся эпизодом в эпосе.
Интересная подробность, касающаяся его погребения, перешла из ученой компиляции мифографа Лисимаха в наши схолии. После его смерти, повествовал он, его друзья хотели похоронить его в Фивах; но этому воспротивились фиванцы, считая его безбожником. Его похоронили в беотийском Кеосе; но когда вслед за тем в Кеосе случилось несчастье, его жители признали в нем кару за данное безбожнику убежище и заставили его друзей опять унести его останки. Скитаясь с ними, они забрели в беотийское же местечко Этеон и ночью – не зная где они, – похоронили их в священной ограде Деметры. С наступлением дня обнаружилось дело; встревоженные двойным осквернением святыни, этеонцы обратились в Дельфы с вопросом, что им делать. Аполлон ответил: «Не трогайте просителя богини». Так-то он нашел там свой покой. Откуда взял Лисимах этот красивый рассказ? Из киклического эпоса? Вряд ли. Этот эпос был вообще антиаполлоновским и не признавал дельфийского бога вершителем судьбы Эдипа. Скорее из Гесиода или из лирической поэзии. Но как бы то ни было, рассказ этот содержит знаменательную черту, повлиявшую, по-видимому, на фабулу нашего поэта. Эдип скитается, всюду гонимый, и находит себе успокоение по воле Аполлона лишь тогда, когда он невзначай попадает в священную ограду подземной богини. Правда, в этом рассказе он скитается мертвый.
Еще одна черта является характерной в этом предании: неуважение фиванцев к смерти и
