зарок не употреблять спиртного до первого спасённого ими полярника, —будь то Якут, Павел, Андрей или сам глава станции «Мирный». Но раз друг угощает – теперь можно. Да и экспедиция прошла, мягко говоря, из рук вон плохо. Ни других не спасли, ни сами не убереглись от обморожения. Могли и застыть навсегда во льдах, если бы не его поднятая рука, флажки, и внезапно, загадочным образом заработавшая рация. Обо всём этом ему вкратце рассказали, когда он попеременно приходил в себя ещё под утро. Теперь можно было нажраться до чёртиков, подумал он. Хуже уже не будет. Профессора не нашли и сами оконфузились по самые, что ни на есть яйца – вид сбоку.
—В смысле? – повторил он. – Как это «именно в том месте»?
—Вы, получается, никуда и не двигались с той загадочной магистрали, которую обнаружили накануне.
Трифон выпучил на него воспалённые глаза.
—Мы вообще-то нашего профессора искали с Павлом, Якутом и Андреем, не забыл?
—Оно-то да, конечно. Но как вы в таком случае могли добраться до дверей в ледяной горе, если не двигались с места?
—Каких дверей?
—Металлических. Огромных. Похожих, по твоим описаниям, на вход в подземный ангар.
Трифон ещё больше выпучил глаза, охнув от боли.
—По «моим описаниям»? – непонимающим взглядом уставился он на радиста. – Как… какие ещё двери?
—Металлические… —упавшим голосом произнёс Гриша. – И гора ледяная…
—Какая, на хрен, гора, Гриша? Ты о чём, вообще?
—Ты же сам по рации передавал…
—Рации не-ра-бо-та-ли! – по слогам процедил сквозь боль Трифон и поморщился. Гриша тут же поднёс к его рту флягу. Сделав глоток и отдышавшись, Трифон поднял палец:
—Рация заработала только один раз, и то кратковременно, пискнув в эфире ровно настолько, чтобы её смогли запеленговать со снегоходов. Так мне рассказали те, кто в них оставался. Они-то нас и обнаружили, благодаря ей. Но мы в тот момент были уже сосульками, и никто из нас не мог её включать. Соображаешь?
—Выходит…
—Выходит, её включил кто-то другой. И этот кто-то был не из нашей команды! На расстоянии восьмидесяти километров в этих льдах не должно было быть ни души… Вот теперь и думай за всякую мистику здесь, во льдах Антарктиды…
В это время подошла Анюта и принялась делать перевязку. Вероника и остальные присматривали за другими обмороженными полярниками. Гриша отошёл в сторону, вздохнул и пробурчал себе под нос:
—Вот. Как, собственно, и предполагалось. Всё вернулось на круги своя, да ещё и с новыми жертвами.
—Что ты там бубнишь сам с собой? – спросила Анюта и укоризненно взглянула на Трифона, заметив горлышко фляги, торчащей из-под одеяла.
—Говорю, что профессора мы уже не найдём, —в голосе радиста чувствовалась безмерная горечь. – Ни Якута, ни Андрея, ни Павла…
Анюта всхлипнула, кивнула и смахнула горькую слезу. Она любила их всех, для неё не существовало исключения в команде.
О Сыне полка в эту минуту никто отчего-то не вспомнил. Однако, отдавая ему должное, стоит заметить, что забавного пингвина ещё не раз будут вспоминать добрым словом наравне с иными членами пропавшей экспедиции. А как иначе? Он тоже был частью команды. Частью коллектива.
Ровно в 9:00 часов утра два самолёта Ан-2 забрали восьмерых обмороженных полярников и улетели к посадочной льдине ледокола «Академик Фёдоров».
Спасательная операция по поиску пропавших геологов закончилась.
Закончилась трагически и печально.
Как покажут последующие события, это будет не последняя история в данном произведении.
А именно…
№ 5.
Якут медленно повернулся с поднятыми руками в ту сторону, откуда донёсся голос, едва не уронив полный и разбухший рюкзак.
Перед ним стоял человек неопределённого возраста, скорее, старик, если можно было так определить по его иссохшей фигуре, запавшим глазам и седым длинным волосам, выбивавшимся из-под шапки-вязанки.
Глаза были живые, но утратившие блеск, щёки впалые, борода взлохмаченная, да к тому же, ещё и пожелтевшая от курения.
Седой старик держал направленный в грудь Якута пистолет системы «Вальтер» и чему-то хитро улыбался.
Одет он был в тёплый свитер и телогрейку, на ногах отчего-то красовались русские валенки – Якут это сразу приметил, хоть и стоял ошалело с открытым ртом, в котором при желании мог бы поместиться товарный вагон грузового состава. В общем, неброский такой дедушка лет семидесяти, если бы не железный крест третьего рейха, висевший на груди под телогрейкой.
—Хэнде хох! – повторил старик.
Отважный оленевод и так замер на месте с высоко поднятыми руками, но пришлось вытянуть их ещё выше. Проклятый рюкзак сковывал все его движения, и он никак не мог показать конвоиру свою полную капитуляцию. А хотелось бы, иначе этот седовласый дед ещё чего доброго пальнёт в него из допотопного пистолета. На Ивана, сына бескрайней тундры никогда раньше не наводили оружия, и он, образно говоря, растерялся: да ещё и этот рюкзак, который вот-вот, сорвав лямки, упадёт на пол с неимоверным грохотом. От неожиданности немец может и выстрелить, а это в планы Якута, ну никак не входило. Ему ещё ужин готовить для товарищей: время-то, уж поди двенадцатый час ночи…
Около минуты они стояли, и молча осматривали друг друга, —не сказать, чтоб с восхищением, но и без особого чувства неприязни. Один с поднятыми руками и открытым ртом, другой – спокойный и с лукавой улыбкой, прячущейся в бороде: скорее дружелюбной, нежели враждебной.
—Меня не есть бояться, —наконец проговорил старик на ломанном русском языке. – Я желать говорить с ваш герр профессор. Э-э… вы есть русский, я знать. Я давно за вами следить. – Немец опустил «Вальтер» и подошёл ближе к пленному, прежде чем тот успел опомниться.
—Вы есть Иван?
—Однако… —промямлил отважный оленевод. – Да.
—Мне говорить с ваш господин начальник. —Старик взял руки Якута, и с нажимом опустил их вниз, как бы давая понять, что теперь они на равных. Пистолет он убрал в карман телогрейки.
—А… это как? – спросил Иван, указывая рукой на рюкзак.
—Брать с собой, —пожал плечами старик, направляясь к лифту.
Пристыженный «мародёр» последовал за ним, представляя, какой сейчас произведёт фурор своим появлением с полным рюкзаком, да ещё и с живым немцем в придачу.
Войдя в лифт первым, незнакомец с крестом на груди нажал на кнопку верхнего этажа и задорно подмигнул соседу. Тот не понял и стушевался окончательно, оберегая рюкзак коленями, всё ещё боясь, что его отнимут.
Створки лифта
