было слуг-женщин, кроме старой прачки.
Иногда из покоев королевы доносилась музыка; в остальное время там царила почти непрерывная тишина.
Юный Фердинанд был очень счастлив, когда его дед приехал в Аркос и забрал его, хотя мать кричала и вопила, и слугам пришлось удерживать ее, пока он уезжал с дедом. Фердинанд любил деда, который его баловал.
— Мы оба Фердинанды, — сказал старший Фердинанд, и это привело в восторг мальчика, который решил, что вырастет точь-в-точь как дедушка.
Хуана могла бы и дальше пребывать в таком состоянии в Аркосе, если бы в Андалусии не вспыхнул мятеж, и Фердинанду тут же не пришло в голову, что повстанцы могут задумать использовать ее как знамя. Тогда он решил перевезти ее в уединенный замок Тордесильяс, где держать ее в узде будет гораздо проще.
Однажды он прибыл во дворец в Аркосе и направился прямо в те покои, где сидела Хуана, мрачно глядя на гроб мужа. Ее волосы, которые не чесали много месяцев, свисали вокруг изможденного лица; лицо и руки были грязными, а одежда висела на ее костлявой фигуре омерзительными лохмотьями.
Фердинанд посмотрел на нее с ужасом. Поистине, притворяться безумной ей не было нужды.
Несомненно, ее нужно перевезти в Тордесильяс. Он знал, что зреет заговор с целью сместить его и возвести на трон юного Карла. Поскольку Карлу было уже девять, такой расклад дал бы определенным амбициозным людям необходимую власть; но Фердинанд был полон решимости сохранить регентство в своих руках и не мог быть спокоен, пока Хуана не станет его пленницей в месте, где он сможет надежно ее охранять.
— Дочь моя, — сказал он, приближаясь к ней, — он не мог заставить себя коснуться ее. С таким же успехом можно коснуться нищенки или цыганки; они, вероятно, были бы чище. — Я тревожусь за тебя.
Она не смотрела на него.
— В прошлый раз, когда я был здесь, — продолжал он, — я не угодил тебе. Но ты должна понять: народу необходимо видеть маленького Фердинанда, и то, что я сделал, было к лучшему.
Она по-прежнему не отвечала. Значит, это правда: хотя она и бесновалась, когда он забрал сына, несколько дней спустя она совершенно забыла о мальчике. В этом расстроенном уме не было настоящего места ни для кого, кроме мертвеца в гробу.
Фердинанд продолжал:
— Это место крайне нездоровое. Ты не можешь продолжать жить здесь в этой... нищете. Я должен настоять, чтобы ты уехала отсюда. Замок Тордесильяс подготовлен к твоему приезду. Он достоин тебя. Климат там хороший. Там ты поправишь здоровье.
Она внезапно оживилась.
— Я не поеду. Я останусь здесь. Вы не можете заставить меня уехать. Я — королева.
Он ответил тихо:
— Это место окружено моими солдатами. Если ты не поедешь по доброй воле, я буду вынужден заставить тебя. Ты должна приготовиться к отъезду немедленно.
— Значит, вы делаете меня пленницей! — сказала она.
— Солдаты здесь, чтобы охранять тебя. Все, что делается, — для твоего же блага.
— Вы пытаетесь отнять его у меня! — закричала она.
— Забирай гроб с собой. Нет причин, почему бы тебе не продолжить траур в Тордесильясе так же, как в Аркосе.
Она помолчала некоторое время. Затем произнесла:
— Мне нужно время, чтобы подготовиться.
— Один день, — сказал он. — За день ты можешь помыться, привести в порядок волосы и переодеться в подобающую одежду.
— Я никогда не путешествую днем.
— Тогда поезжай ночью.
Она сидела неподвижно, кивая.
И следующей ночью она покинула Аркос. Ее помыли; ее дикие волосы привели в некое подобие порядка; на ней было платье, соответствующее ее сану; и, взяв маленькую Каталину в свой паланкин, она отправилась в путь со своей свитой; как обычно, рядом с паланкином королевы, так, чтобы никогда не исчезать из поля ее зрения, ехал катафалк, запряженный четверкой лошадей.
Она путешествовала ночами, и когда начинался рассвет третьего дня, процессия прибыла к старому мосту через Дуэро. Там Хуана остановилась, чтобы взглянуть на замок, так похожий на крепость. Прямо напротив этого замка стоял монастырь Санта-Клара, и в галереях этого монастыря она позволила поставить гроб. Теперь из окон своих покоев она могла смотреть на гроб, и большую часть дней она проводила у окна, охраняя своего мертвеца. Каждую ночь она покидала замок и шла в монастырь, где обнимала труп Филиппа Красивого.
Так тянулись долгие годы скорби, и с каждым днем она становилась все более странной, все более далекой от мира; лишь в одном она была постоянна — в любви к красивому волоките, который сыграл столь большую роль в том, чтобы сделать ее такой, какой она стала.
КОРОЛЬ ГЕНРИХ VIII
Катарина утратила всякую надежду. Дела ее пришли в полнейшее расстройство. Фуэнсалида открыто поссорился с Генрихом, и когда посол явился ко двору, ему объявили, что король не желает его видеть.
Фуэнсалида, надменный, высокомерный и бестактный, попытался прорваться силой, в результате чего перенес крайнее унижение: стража схватила его и выдворила за пределы дворца.
Никогда еще посол не подвергался подобному позору, что ясно указывало на полное неуважение Генриха к предложениям Фердинанда. Более того, Генрих хвастался, что устроит брак Марии и Карла без помощи Испании.
Катарина находилась со своими фрейлинами, когда ей сообщили о смерти Пуэблы. Это, как она наконец осознала, стало одним из тяжелейших ударов, которые могли ее постичь, ибо теперь в Англии некому было хлопотать за нее, кроме некомпетентного Фуэнсалиды.
— Это последний удар, — сказала она. — Боюсь, теперь надежды нет.
— Но что станется с нами? — спросила Мария де Салинас.
— Несомненно, нас отправят обратно в Испанию, — с надеждой вставила Мария де Рохас.
Катарина промолчала. Она понимала: возвращение в Испанию — последнее, чего она желала. Она вернется униженной, ненужной инфантой, вдовой, так и оставшейся девственницей. Была ли хоть одна испанская принцесса столь же несчастна, как она? У нее оставался лишь один достойный выход — брак с принцем Уэльским.
Но надежды на это не было, ибо король совершенно ясно дал понять, что не допустит этого союза. Всякий раз, когда она видела принца, он приветливо улыбался ей, и это служило утешением, ибо значимость его росла с каждым днем, можно сказать — с каждым часом.
Катарина заметила, что Франчески с ними нет.
— Где Франческа? — спросила она.
— Я не видела ее, Ваше Высочество, —
