подвиг Антигоны. И теперь ясно: эта первая трагедия Гигина дает нам именно эсхиловскую концепцию мифа; именно в ней имеем мы трагедию-предшественницу софокловской «Антигоны».
В самом деле, Гигин соединяет – это первая улика – в одном и том же запрете и Полиника, и прочих убитых из числа «Семи вождей» (§ 1). Это характерно именно для Эсхила, у которого похороны Полиника были только эпилогом трилогии, имевшей содержанием судьбу Семи вождей вплоть до их похорон в «Элевсинцах». По упразднении трилогического принципа и эта связь была разрушена – как показывает сравнение «Просительниц» Еврипида с его же «Финикиянками» и с «Антигоной» Софокла.
Затем: похороны предполагаются полными, а не символическими, тело Полиника предается земле там же, где покоилось и тело Этеокла (§ 2). Это соответствует тому, что мы на основании софокловского рудимента должны были предположить для трагедии-предшественницы, как соответствует и свидетельству эсхиловских «Семи вождей».
Далее. В соответствии с только что сказанным, Антигона совершает свой подвиг не одна, а вместе со своей невесткой, вдовой Полиника Аргеей. Это и есть то условие, которое требовалось для включения подвига Антигоны в «Аргиаду» Эсхила – его превращение из чисто фиванского в аргосско-фиванское деяние.
Наконец, за Антигону заступается Геракл (§ 8) и ее прощают. Это тот самый Геракл, которому мы, на основании свидетельства Плутарха, должны были приписать решающую роль в согласии Креонта на выдачу трупов аргосских вождей. Эти два свидетельства – Гигина и Плутарха – совершенно неожиданно сошлись, блистательно подкрепляя этим правильность всей нашей догадки.
* * *
Если мы утомили читателя собиранием и нанизыванием повсюду разлетевшихся жемчужин Эсхилова ожерелья, то теперь мы можем вознаградить его за его терпение, представляя ему это ожерелье в восстановленном виде. Награда эта немалая – речь идет об одной из древнейших трилогий элевсинского поэта.
Первая трагедия этой трилогии была «Немея», названная так по имени нимфы Немеи, матери Архемора. В ее рощу приходят Семь вождей со своей ратью, готовя поход против Фив. Во время их пребывания гибнет младенец Архемор; они справляют тризну по нем – немейские игры – и уходят под гнетом этого зловещего знамения.
Вторая трагедия – «Аргивяне». Сражение под стенами Фив дано, союзная рать разбита, все вожди, кроме Адраста, пали. Так как пролога не было, то сам хор, аргосские воины, во вступительной песни (пароде) описывал свое поражение; из этого описания нам сохранен отрывок, относящийся к Капанею и параллельный, таким образом, второй строфе парода в «Антигоне» Софокла. Теперь ближайшая забота войска – спасение трупов. Адраст отправляет глашатая в Фивы, но тот возвращается с известием, что фиванские старейшины – именно они, а не Креонт, не принявший еще наследства Этеокла (так должны мы допустить согласно с «Семью вождями»), – не разрешают их хоронить. Тогда Аргея объявляет, что она во что бы то ни стало похоронит своего мужа Полиника; хор ее напутствует песней. В следующем действии она возвращается и рассказывает о случившемся. На поле битвы она нашла сестру убитого Антигону и с ней вместе похоронила его в могиле его предков. Покидая ее, они были застигнуты стражей. Ей удалось бежать, но Антигона была схвачена, и ей грозит казнь. Адраст решает обратиться за помощью к царю соседних Афин Тезею.
Третья трагедия – «Элевсинцы». Тезей благосклонно принимает Адраста в Элевсине и сам лично отправляется в Фивы. Там тем временем царем избран Креонт, ближайший родственник убитого Этеокла. Он душой благороден, но считает себя связанным постановлением старейшин; поэтому он решил казнить Антигону по jus talionis, т. е. запирая ее в ту же гробницу, в которой она самовольно похоронила брата, – хотя она и невеста его сына – и настаивает перед Тезеем на оставлении без похорон аргосских вождей. Но вот является Геракл; его заступничество переубеждает Креонта. Обо всем этом рассказывает Тезей Адрасту и элевсинцам. Вслед за тем приносят трупы вождей; торжеством их похорон кончается трагедия и вся трилогия.
* * *
Отводя «Аргиаде» в творчестве Эсхила место раньше «Фиваиды», – а к тому нас принуждают оба крупных пробела в «Семи вождях», на которые было указано раньше, – мы этим самым отодвигаем ее (как правильно заметил тот же Виламовиц) за сицилийское путешествие, т. е. в семидесятые годы, непосредственно после конца освободительной войны. Роль Фив в этой войне была очень неблагодарна: они были на стороне врага-варвара, разрушившего святыни эллинской земли. Неудивительно поэтому, что Эсхил, герой всех главных битв этой войны, недружелюбно относился к городу-изменнику. Нечестие фиванских современников Эсхила было нечестием фиванской аристократии; так и Эсхил представил дело в своей «Аргиаде». Нарушающее общеэллинский закон постановление он приписывает фиванским старейшинам, выгораживая всячески Креонта; интересно в этом отношении сравнить «Аргиаду» Эсхила с «Эдипом Колонским» Софокла, в котором, наоборот, фиванцы выгораживаются и за нечестие отвечает один Креонт. Причина была в обоих случаях политическая: та трилогия была написана в эпоху вражды, эта – в эпоху дружбы Афин с Фивами.
Но и Аргос особенно хвалить было не за что: и он не принимал участия в национальном деле, вследствие своего мнимого родства (через своего мифического царя Персея) с персами. Венок симпатии присуждается поэтому не Фивам и не Аргосу, а Афинам с их великодушным царем Тезеем и обители Деметры святому Элевсину, родине поэта. К этому венку оба враждующих города прикасаются только через обеих своих представительниц – Антигону и Аргею.
Интересна роль Геракла. Его заступничество было иначе мотивировано, чем заступничество Тезея: этот вел дело своих просителей, тот – общеэллинского закона. Так точно тот же Геракл и в «Афаманте Увенчанном» Софокла выступил борцом за общеэллинский закон, упраздняя в Орхомене варварские человеческие жертвоприношения. Эти примеры нужно помнить, чтобы вполне оценить цивилизаторскую миссию Геракла.
Но со всем этим – конфликта между властью и совестью «Аргиада» Эсхила не давала. Ее цель была религиозно-политическая, не нравственная: поэт-герой освободительной войны от имени освобожденной Эллады приносил дар благодарности в храм богини-покровительницы своего города.
III
И вот, наконец, – «Антигона» Софокла.
Ее читателю полезно прежде всего помнить, что, будучи поставлена десятилетием раньше «Царя Эдипа» и тридцатипятилетием раньше «Эдипа в Колоне», она имела иные предпосылки, чем эти две драмы, и зато те же, что и «Фиваида» и «Аргиада» Эсхила. Наша Антигона не сопровождала отца в его изгнание – не сопровождала потому, что он вовсе не был изгнан. Он умер, правда, жалкою смертью, но в Фивах и там же похоронен; так представил дело Эсхил («Семь вождей»), и Софокл не имел повода это изменить. Антигона исполнила долг верной дочери по отношению к умершему отцу так же, как
