class="p1">Итак, сам Аполлон являлся к концу трагедии; он в самом Саламине учреждал культ павшего на чужбине Аянта, он утешал отверженного отцом Тевкра предсказанием, что ему суждено основать новый Саламин на острове Кипре, – и вряд ли умолчал о славе, которая предстояла Аянтову Саламину в грядущем столкновении Востока с Западом. И здесь, таким образом, тот же благоговейно-примирительный конец, что и в «Евменидах».
Это – по части фабулы. Что же касается характеристики, то уже было указано на разницу между ласковыми образами наших героев у Гомера и строгим впечатлением, которое они производят у Эсхила. То добродушие, которым отличается Аянт у Гомера, здесь уже исчезло. То же самое относится и к его отцу Теламону. У Гомера он любовно относился к своему побочному сыну Тевкру; если верить Эсхилу – или, что одно и то же, зависящему от него Софоклу, – то последний:
Не видывал… ласки
И при улыбке счастья от него.
Причина, однако, и здесь та же: у Эсхила и Теламон, и Аянт прежде всего – саламинские «герои» в сакральном смысле слова. Это не сразу покажется вразумительным; но у греков во все времена «герои» представлялись суровыми и мстительными – пережиток первобытного анимизма с его догматом о враждебной силе отделенной от тела души. Вот, к слову сказать, почему и у Софокла Эдип в «Эдипе Колонском» представлен столь суровым и угрюмым в сравнении с «Царем Эдипом»: в последнем поэт имел дело с фиванским царем, в первом – с колонским «героем».
Этого необходимо было коснуться, так как в обрисовке характера своего героя Софокл находился под влиянием своего великого предшественника; но в понимании самой идеи трагедии он пошел своей дорогой, примыкая в построении фабулы не к «Эфиопиде», а к «Малой Илиаде». «Аянтида» Эсхила была величавой жертвой благодарности, принесенной поэтом-жрецом герою-хранителю саламинских вод. «Аянт» Софокла был прежде всего «трагедией чести».
III
Переходя теперь окончательно к анализу и оценке Софокловой трагедии, я должен напомнить, что она по содержанию соответствовала средней драме Эсхиловой трилогии. То же отношение к предшественнику мы имеем и в «Электре» и в «Царе Эдипе», не говоря уже об утраченных произведениях Софокла. Оно представляло для поэта то удобство, что он мог предполагать известным своим зрителям все действие, предшествовавшее его драме, и поэтому не распространяться о нем. Насколько важно было это удобство, станет ясным, если сравнить любую из названных драм с «Трахинянками» и вспомнить, какую массу эпического материала пришлось поэту вставить в свою трагедию там. Для нас зачастую удобство поэта превращается в неудобство – там, где драма, дававшая предшествовавшее действие, нам не сохранена; но здесь, говоря правду, это неудобство не особенно ощутительно.
Итак, суд о доспехах Ахилла предполагается известным зрителям; судьями были ахейские вожди, председателями – Атриды. Именно Атриды, оба они, Агамемнон и Менелай; историческое двоевластие в Спарте склоняло трагических поэтов к тому, чтобы и этих двух братьев героической эпохи ставить почти что в один ряд, вопреки Гомеру, для которого Менелай безусловно подчинен Агамемнону и является одним из «геронтов», членов его царского совета, наравне с Диомедом и прочими. Что заставило судей отдать предпочтение Одиссею – об этом поэт не распространяется; ни о троянских пленниках, ни о троянских девушках у него не говорится. И конечно, это неважно. Судили все-таки вожди; что при голосовании произошли некоторые неправильности, в которых можно было винить Менелая, – на это в трагедии имеется намек, для нас не особенно вразумительный.
Одиссей победил; а так как в дальнейшем построении фабулы наш поэт уже не следует Эсхилу, то он нас о нем извещает тщательно. Побежденный Аянт впал в глубокое раздумье, несколько дней не показывался на глаза ни вождям, ни даже ближайшим своим товарищам-саламинцам. Все время его ум сверлила одна мысль – мысль цепкая, неотвязчивая: как бы вновь добыть потерянную внешнюю честь. Все неизбежнее представлялся ему один исход: беспощадная расправа. Если бы ему перебить своих врагов, – а их много: все, кто причинили обиду, все, кто содействовали, все, кто служили, все, кто не мешали, – Одиссей, Атриды, все вожди, все ахейцы. Ярче и ярче развертывалась картина мести, гуще и гуще ложился багровый туман вокруг больной души Аянта. Наконец он не устоял против соблазна: темной ночью он поднялся с постели, схватил свой меч – тот самый, который он некогда, в самый светлый день своей жизни, получил в дар от Гектора. Дороги не видно в багровом тумане: будучи уже вблизи шатров обоих полководцев, он внезапно сворачивает в сторону, мчится на выгон, где мирно спали быки, бараны и их пастухи; принимая их за своих врагов, он их отчасти убивает, отчасти связывает и пленными уводит в свою палатку…
Впрочем, мы здесь выразились рационалистически: наш поэт смотрел на дело иначе, и современный читатель должен учесть эту его особенность. Софокл был врачом, но врачом догиппократовской медицины; в безумии он видел «божью болезнь». Кто же наслал на Аянта эту болезнь? Очевидно, та богиня, которая более всех пеклась о греческом войске и особенно о главном предмете Аянтовой вражды Одиссее, – Афина. А затем – для Софокла, самого «гомерического» из трагических поэтов, действителен тот же закон «двойного зрения», что и для творца «Илиады». Все события имеют двойную причину, земную и небесную, причем небесная причинность существует параллельно с земной, которая вполне себе довлеет и сама по себе достаточно объясняет происходящее. Земная причинность – та, которую мы развивали до сих пор; небесная сводится к гневу Афины против Аянта и к его поводам, о которых речь впереди.
От произведенной Аянтом резни уцелел один свидетель; признав Аянта, он бросился к палаткам полководцев рассказать о случившемся.
Наскоро созывается царский совет; для всех и без того ясно, что только уединившийся в зловещем раздумье Аянт мог быть виновником безумного дела, а показания очевидца их еще более в этом убеждают. Всё же требуются доказательства. Одиссей берется их доставить; отправившись на выгон, он внимательно при неверном свете предрассветной поры изучает направление следов виновника – и эти следы приводят его к Аянтовой палатке.
Здесь начинается действие нашей трагедии.
* * *
Одиссею, которого следы Аянта уже почти довели до его палатки, является Афина: точнее говоря, он слышит ее голос, не видя ее самой. И здесь мы имеем гомеровскую материализацию психологического процесса. Мы могли бы сказать: Одиссей принимает возникшую у него как результат его ночной работы уверенность в виновности Аянта за внушение самой богини. Но для Софокла Афина была реальным
