они въезжают в воды аполлоновского царства; принимает их остров Хриса – думается мне, тот самый центр культа Аполлона, который имеет в виду и жрец Хрис в своей молитве («Илиада»):
Бог сребролукий, внемли мне; о ты, что хранящий обходишь
Хрису, священную Киллу и мощно царишь в Тенедосе…
Здесь, на одинокой прогулке, Филоктету является сама Хриса, нимфа острова, опасная чародейка, пленившая некогда еще Ясона. Действовала ли она в данном случае по приказанию свыше, по воле державного покровителя Трои?
Вероятно: во всяком случае ее чары были на благо обреченному городу. Не в силах был молодой Филоктет противостоять любви прелестницы; все дальше последовал он за отступающей и увлекающей его нимфой. Вот показалась ее обитель, цветастый луг; здесь она опускается на ложе цветов, здесь его ждет ее любовь. Опьяненный Филоктет переступает границы заповедной поляны… Увы! Закон таких полян неизменно один и тот же («Ипполит» Еврипида, пер. Мережковского):
Туда овец не смеет гнать пастух,
Туда и серп железный не заходит,
Там лишь пчела в некошеных лугах
Над травками душистыми летает,
И влагой орошает их речной
Сама Стыдливость. Там цветы срывать
Лишь тем дано, кто без науки гнета
Природой в целомудрии взлелеян,
Нечистым же и грешникам – нельзя.
Нечисты были помыслы у Филоктета. И не успел он переступить межу, как из скрытой пещеры на него бросился «недренный змей», тайный страж Хрисы и ее открытой обители; он так же быстро вновь исчез, но на ноге Филоктета зияла мучительная, незаживная рана.
Ее последствия не замедлили дать знать о себе. Нестерпимые мучения заставляли Филоктета оглашать стоянку непрекращающимися воплями. Та благоговейная тишина, при которой эллины только и могли молиться своим богам и приносить им жертвы, стала отныне невозможной. Сверх того вечно гноящаяся рана издавала зловоние, делавшее сожительство с раненым прямо невыносимым. В течение одного дня терпели ахейцы своего товарища в своей среде; но далее это им стало невмоготу. Флот их стоял у пустынного берега острова Лемноса; воспользовавшись глубоким сном Филоктета, ахейцы по совету Одиссея и по приказанию Атридов тайно уплыли, оставив царю-грешнику пищи и платьев на ближайшее время. Проснувшись, он увидел себя одиноким.
Так-то была удалена от Трои казавшаяся столь близкой гибель. Десять лет томился Филоктет на пустынном лемносском берегу; столько же лет длилась под стенами Трои безуспешная борьба. Пали Патрокл, Антиох, Ахилл, погиб от собственной руки герой «трагедии чести» Аянт; чем дальше, тем невыгоднее становилось положение осаждающих. Наконец, Одиссею удалось найти причину неуязвимости города, усердно оберегаемого Парисом под покровительством Аполлона. В ночной вылазке он захватил пленником лучшего троянского прорицателя, сына Приамова Елена (Ἕλενoς). Под гнетом насилия он выдал ахейцам так долго скрываемую тайну: что Трое суждено пасть от стрел Геракла и руки Филоктета. Тогда только ахейцы вспомнили о человеке, которого они десять лет назад покинули на пустынном побережье Лемноса. За эти десять лет Филоктет неустанными страданиями искупил свою вину; вернувшись к своим, он вновь обрел утраченное здоровье благодаря помощи Асклепия. А затем его победоносная стрела поразила насмерть прелюбодея Париса, виновника всей войны; смерть последнего защитника города была сигналом его собственной гибели.
Такова аполлоновская концепция троянской войны. Уже не Ахилл и Гектор, как в гомеровской «Илиаде», нет: Филоктет и Парис – ее герои. Недаром и в нашей трагедии просветленный Геракл пророчит своему другу:
Под стены Трои… уплыть ты должен.
Там от болезни исцелишься ты;
Там доблестью средь всех увенчан будешь
Бойцов ахейских; там стрелой моей
Исторгнешь жизнь у дерзкого Париса,
Виновника всех ужасов войны.
Возьмешь и Трою, и трофей победный,
Как лучший витязь воинства всего,
В чертог отправишь свой отцу Пеанту
К родимой Эты солнечным лугам.
Но где же и у кого нашла свое поэтическое выражение эта новая концепция, столь отличная от гомеровской? Какой поэт облек в плоть и кровь это сказание, которое Софокл предполагает известным своим зрителям?
* * *
Восходящие лучи аполлоновской религии успели еще озарить последние побеги гомеровской эпопеи, выросшей под сенью религии Зевса. Вообще для нашей «Илиады» Аполлон еще – троянский бог и центры его культа – те самые, позднее заглохшие троянские, о которых речь была выше. Но в более поздних наслоениях, легко выделимых, встречаются уже и Делос, и Дельфы, исторические святыни Аполлона. Точно так же и аполлоновская концепция троянской войны встречается в одном позднем и обыкновенно выделяемом месте «Илиады»:
…За вину Приамида Париса.
Он богинь оскорбил, приходивших в дом его сельский:
Честь он воздал одарившей его сладострастием вредным.
В таком же позднем месте встречается и первое упоминание о Филоктете, интересное тем чаянием будущего, которое слышится в последних словах:
Живших в Мефоне и окрест Фавмакии нивы пахавших
Чад Мелибеи и живших в полях Олизона суровых —
Сих племена Филоктет, предводитель, стрелец превосходный,
Вел на семи кораблях…
Но лежал предводитель на острове Лемне священном
В тяжких страданиях, где он оставлен сынами ахеян,
Мучимый язвою злой, нанесенною пагубной гидрой.
Так лежал он, страдалец. Но скоро ахейские мужи,
Скоро при черных судах о царе Филоктете воспомнят.
Намеки на поранение Филоктета укладываются в развитую выше форму предания; но отсюда, разумеется, еще не следует, чтобы они предполагали именно ее. Ниже мы ознакомимся с другой формой легенды, которую мы (в отличие от развитой выше, софокловской) будем называть еврипидовской; и следует признать теперь же, что гомеровские намеки укладываются также и в нее. Итак, они решающего значения не имеют – для этого они слишком неопределенны.
Указанные места «Илиады» принадлежат к последним листьям гомеровского дерева; они возникли около 700 г., когда аполлоновская религия была в полном расцвете и под ее влиянием поэмы эпического цикла отчасти уже были составлены, отчасти составлялись. А так как эти поэмы имели своими центрами «Илиаду» и «Одиссею», то естественно допустить, что намек «Илиады» о Филоктете в них находил свое разрешение. Из этих поэм две должны были заняться участью Филоктета: «Киприи» и «Малая Илиада». В «Киприях» рассказывалось все начало троянской войны; их поэт, значит, не мог обойти молчанием историю поранения и оставления Филоктета. С другой стороны, «Малая Илиада», обнимавшая все события от смерти Ахилла до взятия Трои, должна была
