миль пять нам здорово досталось.
Теперь уже было очевидно, что все проснулись, вся шестерка, но виду никто не подавал, все прислушивались к нашему разговору. Я заметил, что эта компания пыталась кое-как обустроить свой лагерь. Я насчитал семь рюкзаков, которые лежали на больших камнях и были закреплены — от крыс, обезьян. Кто-то пытался построить хижину из кокосовых пальм, какие наскоро, в качестве временного укрытия, делают местные жители. Но это только на первый взгляд кажется делом простым, так что их сооружение рассыпалось. Деревянный остов повалился с одной стороны, а рваные листья валялись по всему участку побережья. На кустах сохла выстиранная одежда: мужская майка с рукавами, джинсы и трусы. На дереве висел желтый пластмассовый кувшин, из которого, очевидно, они поливали себя водой. На земле валялись две искореженные алюминиевые тарелки.
— Кто-то пытался съесть тарелки, — заметил я вслух.
— А, это мы пытались без лопаты докопаться до воды, — разъяснил все тот же бородатый. — Тут трудно копать. И воды нет. Завтра подадимся отсюда.
— А как же вы собираетесь встретиться с вашим товарищем? — поинтересовался я.
Парень посмотрел на меня долгим взглядом, давая понять, что я задаю слишком много вопросов, но все же ответил:
— Тео решил двинуть домой. А рюкзак оставил нам. Не захотел идти до самого Акапулько.
— Ему и непросто было бы, — предположил я.
— О, эта манзанилла — от нее горит все внутри, жуткая штука.
— Ладно, и мне надо быть поосторожнее с ней.
— Да, обязательно, — сказал парень.
Прибрежные скалы были вулканическими, все в ячейках, будто выщербленные передние зубы. Вода клокотала, булькала и шипела в них, разлетаясь на капли, а потом отступала обратно, на острые черные коренные.
— Спасибо за сигареты, — тихо поблагодарила нас девушка, когда мы стали уходить.
Рядом с ней сидела еще одна девушка. Та, увидев, что мы уходим, обняла свою подругу и сказала ей:
— Постарайся заснуть, Бетти. Нам завтра идти.
Мы с Вернером прогулочным шагом пошли вдоль берега, потом вернулись к пикапу и забрались в кабину. У этой машины были оба моста ведущими, и последнюю часть пути мы проделали на ней без особых затруднений. Эту машину Вернер позаимствовал. У него вообще была поразительная способность доставать что угодно, когда угодно и где угодно. Я и не спрашивал, откуда у него машина.
Вернер взглянул на часы.
— Штиннес должен быть здесь с минуты на минуту, — сказал он.
— Такие люди обычно приходят пораньше.
— Если у тебя какие-то сомнения…
— Нет, подождем.
— А ты не спрашивал себя, что это за люди на берегу? Ты думаешь, это хиппи?
— До сих пор думаю об этом.
Вкус соли во рту не проходил. Еще раз пришлось протереть запотевшие очки.
— Из-за чего плакала та девица? — подумал вслух Вернер. — Ты об этом тоже думаешь?
— Я представляю, как милю за милей эта шестерка тащится с рюкзаками за спиной, как они продираются сквозь кустарник, а рюкзаков семь.
— Один принадлежит парню, который пошел искать больницу. Я тебе скажу — тут ерунда какая-то.
— Чтобы этот приболевший бросил свой рюкзак? Для него это все равно что расстаться с состоянием.
— Пожалуй, — задумчиво согласился Вернер.
— И теперь остальные шестеро тащат его рюкзак? Каким образом, Вернер? Надо еще и сквозь кусты продираться. И как тащить два рюкзака сразу? Ты возьми как-нибудь попробуй на досуге.
— И что ты хочешь сказать?
— Если этим ребятам надо тащить этот рюкзак, то они возьмут и разделят его между собой. А скорее всего, судя по ним, они продали бы его в первой же деревне, а на эти деньги купили бы себе курева или еще чего.
— А у того парня — сильный порез на руке, — поделился увиденным Вернер.
— Очень сильный, и причем в характерном месте: на левой руке ниже локтя. И на ладони — тоже порезы. Может быть, есть и другие — под майкой с чужого плеча. А эта девушка — она так рыдала. Так плачут с большого горя. А другая еще успокаивала ее.
— И кто-то устраивал душ под деревом…
— Да, и целый комплект одежды выстиран, — добавил я. — Четверо парней, трое девиц каждую ночь спят на пляже — тут без неприятностей не обойтись.
— И зачем рыть землю, искать воду? В деревне же есть вода, — продолжал Вернер.
— Конечно. И Бидерман не стал бы строиться здесь, если бы вначале не нашел воду.
— Если наши рассуждения верны, то нам надо сообщить в полицию, — предложил Вернер.
— Да, обязательно, — поддержал его я. — Это как раз то, чего нам не хватает: чтобы местная полиция продержала нас тут всю ночь и допрашивала, а потом они взялись бы и за Штиннеса с Бидерманом. Нет более верного шанса помешать вербовке Штиннеса, чем втянуть его в расследование дела об убийстве, которое совпало — и тут есть доля нашего участия — с его приездом в это место.
— Но мне не по себе от одной мысли, что мы оставим это дело так, — расстроенно произнес Вернер.
— Вернер, ты иногда удивляешь меня.
Вернер ничего на это не ответил. Он надулся, считая, что прав. Мне это было знакомо и раньше. По его мнению, я должен был сообщить о своих подозрениях в полицию. В данный момент, я был убежден, он составлял лекцию, которая будет мне потом прочитана, как только он ее составит и пригладит. Мы сидели в машине, смотрели, как светлеет небо на востоке, и были заняты каждый своими мыслями, пока полчаса спустя не увидели прыгающие по дороге огни двух автомобилей, направляющихся в нашу сторону.
В одном был Штиннес, в другом — Пауль Бидерман. На последнем повороте дороги одна из машин застряла. Пробурчав что-то похожее на приветствие, Бидерман пошел открывать ворота, и вскоре мы въехали во двор.
— Извините, что ворота оказались закрытыми, — сказал Бидерман. Обошлось без официальных представлений — будто этой встречи, по молчаливому согласию сторон, на самом деле как бы и не было. — Прислуга, видно, забыла, что ей было сказано.
Прислугой оказались мужчина и мальчик, которые, судя по их обуви, совсем недавно пришли сюда той же дорогой, что и я в свой первый визит сюда. Они подали нам по чашке приторного кофе, который делают из обсахаренных кофейных бобов — мексиканцы очень любят такой кофе. Оба были в клетчатых рубашках и джинсах. Младший был почти ребенком. Мне подумалось, что они же составляют и «команду» катера. К Бидерману они относились с явным почтением, которое могло быть следствием его репутации пьяного дебошира. Но сейчас Бидерман был трезв и собран. Мы вчетвером стояли
