Ты на посту, враг рядом. Чапаева тоже сгубил проклятый сон». Говорят, люди после первого боя становятся другими. Мы пороха пока не нюхали. Учения не в счёт, они смахивают больше на игру.
Меня, наконец, сменили и отпустили отдыхать. Постель тут же. Я свернулся в клубок под деревом и мгновенно уснул. Товарищи, оказывается, приносили горячий обед, пытались разбудить меня, да где там! – я даже глаз не приоткрыл. Вскочил только, услышав команду «в ружьё».
Я высок ростом, широк в плечах. Приятели звали меня Абреком. Вы, верно, помните фильм такой – «Абрекзуар», от которого все мы, мальчики, были без ума. Видно, я восторгался больше всех, оттого и прилипла ко мне эта кличка. Я даже характером смахиваю на своего любимца. Не стану скрывать, втайне я гордился своим прозвищем. На Кавказе, правда, не бывал и на горячем скакуне по горам не носился (потому что вырос в Казани, и горами в моём понимании были холмистые берега Казанки), зато какое удовольствие сознавать себя гордым и непреклонным Абреком! Думаю, берега те до сих пор помнят меня, ведь, пожалуй, не было другого мальчишки, который так же излазил бы их вдоль и поперёк, вообразив себя сыном гор.
В строю нас частенько заставляли петь. Голос у меня сильный, басистый, бывало, как гряну солдатскую песню, стёкла в окнах звенят. А уж насколько он мелодичен, не мне судить. Но в прифронтовом лесу идём молча, слышен лишь топот ног да шуршание листьев. Жарко. Из-под касок льётся пот, в лесу воздух совершенно неподвижен, будто задремал.
Нам приказано следить за воздухом – где-то назойливо гудят вражеские самолёты. То ли летят на Москву, то ли ищут наши войска. С опаской поглядываем вверх. Теперь не до шуток. Мы ещё не знаем, что такое бомбёжка – ждём чего-то ужасного.
Дорога свернула вправо. Головы колонны не видать. Смотрю назад, народу и там видимо-невидимо. Мы где-то в середине. Идём без остановок – всё дальше вперёд. Весь следующий день также прошёл в походе, мы устали, измучились от жажды. Лес давно остался позади, впереди – поля с несжатыми хлебами, дорога вьётся по низинам, косогорам, идём опустевшими деревнями. Торопят. Врага мы пока не видели, не беспокоит он и с воздуха, но уже успели наслушаться о нём всякой всячины. Говорили, будто бы он катится, сметая всё на своём пути, бомбами перепахал землю. Мы, молодые солдаты, ещё не бывшие в деле, недоумённо пожимаем плечами, слушая эти разговоры. Хотелось поскорее сцепиться с фашистами, чтобы своими глазами увидеть его, узнать, что он собой представляет. Тогда улягутся волнения и страхи. Мы знали, что делать с фашистом при встрече. У войны свои законы, она решает задачи со множеством неизвестных. В первом бою нас, возможно, не минует естественное для необстрелянного солдата чувство страха, возможно, нелегко будет под пулями, минами и бомбами. Но что толку думать о том заранее? «Солдату нужно больше шевелиться, – говорил командир, обучая нас военному делу. – Будешь шевелиться, сам живо до всего дойдёшь».
По неопытности мы понимали слова командира слишком прямолинейно. Да и где тут всё сообразить? Трудновато поначалу-то.
К вечеру объявили короткий привал, подкрепились. Нас со всех сторон обступал кустарник, рядом бежал ручей. Ко мне подошёл Мунир Сафаров, друг детства, стал сворачивать цыгарку.
– Закурим?
– Не хочется.
Мунир исподлобья бросил на меня испытующий взгляд. У него карие глаза. Один будто посмеивается, другой смотрит вполне серьёзно. Люди поначалу, наверное, теряются, не зная, как к нему подступиться. Загорелое лицо вон какое строгое, а пилотка сдвинута на ухо. Есть в этом что-то и щеголеватое, и молодеческое. Мунир находчив и боек на язык, не помню случая, чтобы он растерялся при девушках. Тут он храбрец. Только теперь мы идём не к девушкам.
– Обмотки, парень, ну как наш старшина, сидят у меня в печёнках, – жалуется он. – Почему у тебя они не спадают? Заговор ты знаешь, что ли?
Мунир занялся обмотками, а я, как бы шутя, повторяю ему урок, преподанный старшиной. Какой же уважающий себя мужчина станет серьёзно говорить о каких-то там обмотках. А в душе рад, что могу утереть ему нос – тоже мне тюфяк, простую солдатскую науку усвоить не может!
– Как думаешь, Абрек, – сказал Мунир, рассмеявшись (ну, кто бы в армии знал моё прозвище, когда бы не Мунир!), – когда в бой? Я, честно говоря, не могу считать себя солдатом, пока не спроважу на тот свет хотя бы одного фрица.
Нарочито громкий смех выдавал приятеля с головой. Это могло означать лишь одно – он с беспокойством думает о предстоящем бое. Старается шуткой прикрыть истинные свои чувства.
– Как знать, кто кого спровадит, – возражаю с усмешкой, – ты его или он тебя?
– Меня? На тот свет? – кричит Мунир. – Да где ему, разине!
– А что? Он пульнёт, и ты пульнёшь. А пуля-то – дура, ей всё равно, в кого угодить.
– Абрек, ты всё же думай, что говоришь.
– А ты не выхваляйся передо мной. Я тебя насквозь вижу.
– Ты что ж, считаешь меня самым никудышным солдатом во взводе, да? – горячится Мунир.
– Ладно, там разберёмся, – говорю я примирительно, – чего заранее языком молоть?
– Пожалуй, ты прав, Абрек, – соглашается Мунир, успокаиваясь. – Домой написал? – переводит он разговор на другое, посчитав это для себя лучшим выходом из щекотливого положения.
– Сперва повоевать надо.
– А сандугач[22]?
– И ей пока рановато посылать рапорт.
– А ведь по справедливости она, парень, мне писать должна, – снова рассмеялся Мунир. – Ну да ладно, чего уж. Будь счастлив, раз уж так случилось. Мне нос мой дороже.
– Нет, отчего же, поговори, коль охота пришла. Могу ещё разок залепить, по старой памяти.
– Э, нет, спасибо! Была охота связываться с таким медведем, как ты.
С Муниром я, как всегда, говорил на полном серьёзе, без шуток. Он мой характер знает и, конечно же, не мог не заметить, как дрогнул мой голос, когда речь зашла о девушке, как заблестели глаза. От Мунира ничего невозможно скрыть. Да я и не собираюсь. Он всегда был первым моим помощником во всех затеях и проказах, моим доверенным лицом.
Восемнадцать лет! Как любится нам в эту пору, сколько весёлых глупостей мы творим. Тогда я ещё не понимал, люблю ли Муслиму (так зовут мою сандугач). А теперь не могу забыть о ней, не могу не думать, даже если бы захотел, и никому на свете не отдам её. Муслима всегда со мной, и мне порой кажется, что я чувствую на себе её взгляд, что она следит за
