этом, последнем, учреждении нам был оказан теплый приём.
Следы Сесарии Тинахеро так же теряются, как находятся. Небо над Эрмосильо кроваво-красного цвета. У Белано потребовали документы, его собственные документы, когда он попросил посмотреть архивы школьного округа, должно же там быть зафиксировано, куда перевели Сесарию после службы в Эль-Кубо. Документы Белано оказались не в порядке. Университетская секретарша сказала, что его могут как минимум депортировать. Куда? — изумился Белано. На родину, — ответила секретарша. Вы что, читать не умеете? — ещё больше изумился Белано. — Там же написано, что я чилиец. Тогда расстреляйте уж сразу, чего там возиться. Они вызвали полицию, но мы убежали. Я понятия не имел, что Белано в Мексике незаконно.
24 января
С каждым днём Белано становится всё нервозней, а Лима всё больше уходит в себя. Сегодня опять видали Альберто и его полицейского друга. Белано опять ничего не заметил, не хочет замечать в упор. Лима видел, но, в общем, ему всё равно. По-настоящему это волнует только нас с Лупе (серьёзно волнует) — что будет, если придётся опять иметь дело с её бывшим сутенёром. Да ничего не будет, — говорит Белано, чтобы прекратить разговор, — в конце концов, нас вдвое больше. Я даже нервически засмеялся. Я не трус, но и не самоубийца. У них оружие, — сказала Лупе. У меня тоже, — сказал Белано. Днём меня послали в архив управления по образованию. Там я сказал, что готовлю материал по сельским школам Соноры 30-х годов для одного журнала в Meхико. Что-то молод ты для репортёра, — сказала мне тётка, которая красила себе ногти. След, на который я напал: Сесария Тинахеро служила учительницей с 1930-го по 1936-й год. Первое назначение — Эль-Кубо. Потом работала учительницей в Эрмосильо, в Питикито, в Бабако и в Санте-Терезе. После этого в списках учителей штата Сонора не значится.
25 января
Лупе уверена, что Альберто всё знает — и где мы, и в каком пансионе живём, и в какой ездим машине, — он ждёт только момента, чтобы выскочить из засады. Ездили смотреть школу в Эрмосильо, где когда-то работала Сесария. Мы спросили о тех, кто преподавал здесь в тридцатые годы. Нам дали адрес бывшего директора школы. Дом его стоит рядом с бывшей исправительной колонией. Каменное строение. Три этажа плюс башня покруче всех рядом стоящих сторожевых вышек, гнетущее зрелище. Раньше люди на века строили, сказал директор.
26 января
Ездили в Питикито, Сегодня Белано сказал, что, может, лучше вернуться в Мехико. Лиме по барабану. Сказал, что сначала уставал рулить, а теперь ничего, даже нравится. Даже во сне, говорит, продолжаю вести квимов автомобиль по Соноре. Лупе о возвращении не говорит, но всё время твердит: надо спрятаться. Я не хочу оставлять её одну. Но никаких определённых планов у меня нет. Тогда едем дальше, — подвёл итоги Белано. Я, кстати, отметал, когда перегнулся к нему с заднего сиденья попросить сигарету: у нею руки трясутся.
27 января
В Питикито мы ничего не нашли. По дороге в Каборку свернули на обочину там, где развилка на Эль-Кубо, остановили машину и простояли какое-то время, решая, ехать ли снова к учительнице. Мы безо всякого нетерпения ждали последнего слова Белано и созерцали шоссе, иногда проезжали машины, и ветер нёс белоснежнейшие облака в сторону Тихого океана. Пока Белано не объявил: едем в Бабако, — и Лима, не сказав ни слова, завёл мотор, съехал вправо, и мы двинулись дальше.
Ехали долго и по незнакомым местам, хотя, не знаю про остальных, у меня было чувство, что всё это я уже видел. Из Питикито доехали до Санта-Аны, там на основную магистраль. По магистрали быстро догнали до Эрмосильо. Там съехали на шоссе на восток, в сторону Масатана, а от Масатана в Ла Эстреллу. Там асфальтированная дорога закончилась, по грунтовой дороге добрались до Баканоры, Сауарипы и Бабако. Из школы в Бабако нас послали обратно в Сауарипу, райцентр, где предположительно хранятся архивы, но и в этих архивах от школы Бабако тридцатых годов так же не оставалось следов, как если б её смело с лица земли ураганом. Спали мы снова в машине, как в первые дни. Звуки в ночи: пауки, скорпионы, сороконожки, тарантулы, чёрные вдовы, лягушки. Все ядовитые, многие смертельно. Появление Альберто (неотвратимая его возможность) порой реальней, чем все эти ночные звуки. Не выключая фар, лежали во тьме в окрестностях Бабако, куда вернулись неизвестно зачем, разговаривали о чём попало, лишь бы не об Альберто. Про Мехико, про французскую поэзию, а фары потом Лима выключил, и Бабако тоже погрузился по тьму.
28 января
А если мы встретим Альберто в Санта-Терезе?
29 января
Вот что мы раскопали: одна учительница, до сих пор работающая, рассказала нам, что была знакома с Сесарией. Это было в 1936 году, нашей собеседнице было в то время двадцать лет. Она только что получила место, а Сесария проработала в школе несколько месяцев, поэтому было вполне естественно, что они подружились. Про тореадора Авельянеду она не слышала, равно как и про наличие других мужчин в жизни Сесарии. Когда Сесария ушла с работы, понять этого поступка учительница не смогла, но приняла его как одну из странностей, свойственных её подруге.
На какое-то время — на месяцы, может, на год — Сесария пропала. Но однажды утром она увидела её у дверей школы, и они возобновили дружбу. Сесарии было тогда тридцать пять — тридцать шесть, и молодая учительница считала её старой девой, хотя с тех пор пересмотрела это убеждение. Сесария нашла работу на первом консервном заводе в Санта-Терезе. Снимала комнату в доме на улице Рубена Дарио{96}, в те времена за чертой города, район опасный и нежелательный для одинокой женщины. Знала ли она, что Сесария пишет стихи? Нет, не знала. Когда обе они работали в школе, учительница порой заставала Сесарию в опустевшей классной комнате за толстой тетрадью в чёрной обложке, в которой Сесария писала и постоянно носила её с собой. Учительница думала, что это дневник. Когда Сесария уже работала на консервном заводе, и они встречались в центре Санта-Терезы, чтобы идти в кино или по магазинам, и учительница чуть запаздывала, то всегда заставала её пишущей в тетради с чёрной обложкой, как раньше, но меньшего формата, похожей на требник. Мелкий почерк Сесарии кишел на страницах, как насекомые полчища. Ей она никогда ничего не читала. Один раз учительница спросила, о чём же она всё пишет, и Сесария ответила: про одну гречанку. Гречанку звали Гипатия. Потом она посмотрела Гипатию
