они не производили. Когда, объехав ещё один круг, мы опять посмотрели, они закурили по сигарете. Пили пиво, курили, казались приятелями. Говорил всё время Белано — он двигал левой рукой, будто рисует в воздухе замок или женский профиль. Альберто не сводил с него глаз и иногда улыбался. Погуди, — сказал я. Нет, давай ещё сделаем круг. Когда мы в очередной раз проезжали мимо гостиницы «Хуарес», Белано смотрел в окно, а Альберто подносил к губам банку газировки, ТКТ. В дверях гостиницы оживлённо спорили мужчина и женщина. Полицейский приятель Альберто смотрел на них, опираясь на капот машины метрах в десяти от входа. Лима три раза нажал на гудок и поехал помедленней, Белано увидел нас ещё раньше. Ом повернулся к Альберто и что-то сказал, Альберто схватил его за рубашку. Белано оттолкнул его и побежал. Когда он вынырнул из дверей гостиницы, полицейский устремился к нему, шаря рукой в недрах куртки. Лима ещё три раза нажал на гудок и остановился в двадцати метрах от гостиницы «Хуарес». Полицейский достал пистолет, а Белано продолжал бежать. Лупе открыла дверцу машины. На тротуаре у гостиницы появился Альберто с пистолетом в руке. Я надеялся, что у него окажется нож, но это был пистолет. В тот момент, когда Белано впрыгнул в машину, Лима рванул, и мы со всей скоростью понеслись по самым неосвещённым улицам Санта-Терезы. Каким-то образом, сами не зная как, выехали на дорогу в сторону Виллависьозы, обрадовавшись, что нам явно сопутствует удача. Часам к трём окончательно потерялись. Мы вылезли из машины размяться, вокруг не было ни единого огонька. Я никогда не видел столько звёзд сразу.
Спали в машине. Проснулись от холода в восемь утра. Стали снова и снова кружить по пустыне, не находя не только населённых пунктов, но даже самого задрипанного ранчо. Порой теряли всякую ориентацию среди голых холмов. Дорога спускалась в овраги, взбиралась на скалы и возвращалась в пустыню. Войска империи шли здесь в 1865-66 году. От одного упоминания армии Максимилиана мы все чуть не померли со смеху. Белано и Лима, которые раньше уже что-то знали об истории штата, рассказали, что был здесь один бельгийский полковник, который собирался занять Санта-Терезу. Он командовал бельгийским полком. Мы все просто катались со смеху: мексиканско-бельгийский батальон! Ну, разумеется, сбились с пути, заблудились, хотя историки Санта-Терезы предпочитают считать — это местные, вооружённые вилами, их разгромили. Снова расхохотались, Здесь сохранилось предание не столько о битве, сколько о стычке у Вилланисьозы, по-видимому между арьергардом бельгийцев и сельскими жителями. В общем, Лима с Белано историю знают прекрасно. Упоминали Рембо. Инстинктам надо доверять, резюмировали они. В общем, просто хохотали.
В шесть часов вечера наткнулись на дом у обочины. Там нам дали лепёшек с фасолью, мы отвалили за это кучу бабла и жадно пили холодную воду прямо из тыквы. Крестьяне смотрели, не шевелясь. Где у вас Виллависьоза? А там, говорят, за холмами.
31 января
Итак, мы разыскали Сесарию Тинахеро, а Альберто с его полицейским приятелем, в свою очередь, разыскали нас. Всё оказалось намного проще, чем мы себе представляли, хотя ничего подобного я никогда себе и не представлял. Селение Виллависьоза — приют неупокоенных привидений. Оно привлекает заблудших на севере Мексики убийц, в этом смысле, как нам сказал Лима, являясь наиболее точным земным воплощением Астлана. Не знаю. Мне показалось, что в первую очередь здесь все устали от жизни и умирают со скуки.
Дома все из сырой, необожжённой глины, хотя в отличие от других населённых пунктов, с которыми мы познакомились за этот безумный месяц, почти у всех местных домов есть задний двор, в некоторых случаях зацементированный, выглядит забавно. Деревья здесь мрут на корню. В посёлке есть, насколько мне удалось разобраться, два пивняка и продуктовый магазин. И больше ничего. Остальное — жилые дома. Если кто что продаёт, это делают прямо на улице, либо на площади, либо под сводами большого дома — это у них здесь горсовет, и, насколько я понял, в совете никто не живёт.
Найти Сесарию оказалось несложно. Мы просто спросили, и нас послали в стиральню на восточном краю посёлка. Там система корыт, установленных так, что вода льётся в верхнее (эти корыта — из камня), и по деревянному желобку поочередно стекает в каждое из нижних, так что десятку женщин хватает на этой воде постирать. Когда мы пришли, стирали только три. Сесария была в середине, и мы её сразу узнали. Со спины, наклонясь над корытом, она не являла собой поэтический образ. Она походила скорей на скалу, на слона. Зад у неё был огромный, и он сотрясался в такт движениям мощных, как дуб, методично полощущих и отжимающих рук. Длинные волосы почти до пояса. Ноги босые. Когда мы окликнули, стирающая повернулась со всей простотой и естественностью. Повернулись и две другие. Все три молча смотрели на нас. Той, что была от Сесарии справа, было лет тридцать, а, впрочем, с тем же успехом и сорок, и пятьдесят, а слева совсем молоденькая, и двадцати нет. Глаза у Сесарии, чёрные-чёрные, так и вбирали всё солнце над этим стиральным двором. Я взглянул на Лиму, и он уже не улыбался. Белано моргал, будто в глаз ему что-то попало — песчинка пустыни. В какой-то момент, не могу уточнить, ни когда, ни как, мы уже все шагали к дому Сесарии Тинахеро. Я помню, Белано, пока мы шли по улочкам под нещадно палящим солнцем, пытался один или несколько раз всё объяснить, а потом замолчал. Знаю, что после меня ввели в тёмную и прохладную комнату, я свалился на матрас и заснул. Когда проснулся, Лупе спала рядом, обвив меня руками, ногами. Я не сразу понял, где нахожусь. Встал и пошёл на голоса. В соседней комнате шла беседа между Сесарией и моими друзьями. Когда я вошёл, никто даже не обернулся. Я помню, что сел на пол, зажёг сигарету. Стены были увешаны пучками сушащихся трав. Белано и Лима курили, и запах стоял не табачный.
Сесария сидела у единственного окна и иногда поворачивалась к нему, как бы взглянуть на небо, и тогда мне тоже неизвестно почему хотелось плакать, хотя я этого и не делал. Мы там пробыли долго. В какой-то момент в комнате появилась и Лупе и молча села на пол рядом со мной. Потом мы впятером поднялись и вышли на улицу — жёлтую, почти белую. Солнце, видимо, уже садилось, хотя до нас волнами ещё доходил его жар. Мы
