Он сволочь. Старая хитрая сволочь, которая почуяла запах жареного и теперь ищет способ прикрыть алмазную задницу. Я – неплохой щит.
Только щиты после использования выбрасывают.
Верить ему нельзя.
И не верить тоже, потому как сейчас и здесь он не лгал. Кормаки меня сожрут. Совет поставит Кайя ультиматум, и… он вынужден будет воевать. А пролитая кровь не пойдет на пользу отношениям.
– В свою очередь я готов поспособствовать в реализации некоторых ваших планов. К примеру, тех, которые касаются нового благотворительного комитета. Леди Флоттэн пришла в ярость, узнав, что вы запустили руку в ее бумаги. И знаете, мне это доставило невыразимое удовольствие. А с еще большим удовольствием я предоставлю вам право распоряжаться деньгами, что ежемесячно выделяются на помощь нуждающимся.
И вот что дальше? Поблагодарить его, пожать руку и уверить в своей вечной дружбе?
В щечку поцеловать?
Да меня вырвет.
– А теперь, ваша светлость, позвольте вас оставить. Был рад беседе.
– Погодите. – Я знала, что ответ ему не нужен: не поверит словам. – Вам ведь невыгодно, если Кормак придет к власти? И если его дочь…
Слова застревают в горле. Я не ревную.
Я боюсь.
– Невыгодно, – согласился Макферсон. – Опасно даже. Если вы внимательно читали Родовую книгу, то знаете, что от моего рода остались я, Ингрид и Нияр. У Кормака пятеро сыновей и семнадцать внуков. Не считая боковых ветвей, которые проросли в чужие роды. И эти роды опять же охотно пойдут за лордом-канцлером. А вы не представляете, во что способна вылиться старая вражда.
– Почему вы решились на этот разговор сейчас?
– Первый вариант – мне хочется избежать беседы с вашим мужем. Второй – прежде, чем заключать союз, следует убедиться, что союзник его стоит. Выбирайте тот, который вам больше по нраву. И еще… если вы все же сочтете мое предложение достойным внимания, ваша светлость, то я соглашусь уступить опеку над моим внуком Ингрид. Она этого долго добивалась. И будет очень вам благодарна. Вы ведь цените человеческую благодарность?
Вот скотина! Сказочная! Фэнтезийная даже!
И хрупкого под рукой ничего нет. А зверь на столе и вовсе неподъемен.
– Этому человеку нельзя доверять. – Сержант позволил себе нарушить молчание. – Но можно его использовать. Главное, спиной не поворачиваться.
Это я уже и сама поняла.
Нет, ну что за мир мне достался? Где эльфы, влюбленные вампиры, драконы и могучие маги, которые тупо хотят завоевать все и вся? Артефакты мощи невиданной? И чтоб меч в руке, нож в зубах да подвигом под хвост… главное, просто все: на тебя нападают, ты убиваешь.
Поднапряжешься, ткнешь волшебной палочкой в изуверское око и мир спасешь.
А тут… политика.
Советники, один другого сволочней.
Мигрень на них всех. И геморрой при обострении запора.
В самом дымном углу таверны скорбел над пустеющей кружкой маленький человечек. Он выделялся среди прочих редких посетителей какой-то особой неустроенностью. Куртка его пестрела многими латками, а на спине и вовсе разошлась по шву, выставляя драную рубаху. Широкие штаны, кое-как заправленные в голенища древних сапог, были грязны, пояс походил на тряпку, и единственной относительно новой вещью была шляпа – с широкими полями и высокой тульей, на которую человечек прикрепил перья: два фазаньих и одно соколиное.
Сидел он пятый день кряду и если поначалу испытывал некоторое беспокойство – конечно, отказаться от предложения старого лэрда он не смог бы, – то ныне беспокойство сменилось скукой.
Тихо все в городе.
Жутко.
Нехорошая такая тишина. Чужая. И человечек то и дело поводил плечом, отчего швы на латках трещали, грозя новыми прорехами.
Паренек во франтоватом сюртуке, явно снятом с чужого плеча, появился из-за боковой двери, за которой находились кухня, погреб и некие иные комнаты, содержимое которых в другой раз представляло бы интерес для старого лэрда.
– Плешка! – Паренек раскинул руки, точно желая обнять человечка, но не обнял. – Ты ли это? Я слышал, что тебя на кол посадили!
– Отсидел и вернулся.
Человечек тронул перья на шляпе.
– Все так же весел?
– А чего грустить, Шкыба? Садись, коль пришел.
Паренек уселся и свистнул. Владелец таверны, человек с пониманием, тотчас подал пузатый запотевший жбан, миску с солеными свиными ушами и печеные крендельки с тмином.
Шкыбу знали.
Побаивались. А ведь был-то поганец поганцем, только и способный, что кошек гонять. Ныне, похоже, в люди выбился. Видать, и вправду крепко старый лэрд пристани прошерстил, если такая мздря фарт держит.
– А зубы твои где? – Шкыба оскалился и постучал ногтем по желтоватым резцам.
– Залогом оставил. И ты не скалься. Мало ли как оно повернется… там всем местечка хватит.
Плешка дернулся, вспомнив ту, самую первую камеру, куда – теперь он это отчетливо понимал, – водили его сугубо вразумления ради. И ведь хватило полчаса, чтобы вразумиться да возблагодарить Ушедшего, что руки от крови чистые.
Крови старый лэрд не прощал.
– Ты это… не шкерься тут. – Шкыба налил себе пива.
Ох и пахло же оно… свежим хлебом, дрожжами. А уж белая шапка пены и вовсе хороша была. Свернув трубочкой свиное ухо, Шкыба посыпал его солью, зачерпнул мизинцем тертого чеснока и горчицы, вымазал по краю и смачно, с хрустом, впился зубами.
Надо было сразу соглашаться… глядишь, и зубы уцелели бы.
– Ешь. Пей. – Шкыба махнул рукой, и Плешка не стал отказываться: гордыми да голодными пусть благородные сидят. А он человек простой.
Был простой.
– И рассказывай, об чем на верхах шепчутся. – Взгляд у Шкыбы вдруг стал жестким, колючим. – И не криви рожу. Пустыми с нахлесту не лазют.
Есть, пожалуй, следовало быстро, пока перо в бок не прервало этот последний и тем особенно замечательный ужин.
– Не крипши. Бить погожу. – Шкыба облизал верхнюю короткую губенку. На реденьких усиках осталась пена. – Старшие сказали про мир говорить. Серых больше нет в городе. И не будет. Так и передай. Мы сами с ними разбору иметь будем. С ихнего самоуправства большие убытки хорошим людям приключились. И приключаются.
Плешка кивнул и, перекинув свиное ухо на стол, достал ножичек. Резать приходилось меленько, и оттого Плешка не торопился.
Не убьют, значит.
Но возьмут на пригляд и годик погулять позволят, а то и два, потом же, когда город поутихнет, то и устроят «несчастный случай». Ныне старый лэрд крепко их поприжал. То-то на улицах тишь да гладь… боятся, песьи хвосты. А и видеть не видели, чего бояться надо.