заметил, что горит он почти празднично, и только потому это не было признано шуткой, что все присутствующие уже знали: шутки на войне обычно пахнут палёным мясом.
Через двадцать минут база сдохла. Именно сдохла, а не была нейтрализована, подавлена или зачищена. Горели ангары. В лужах талой воды лежали мёртвые. Раненые выли, хрипели и просили маму, бога, воды и пощады — в разной последовательности. Сапёры шерстили склады. Бойцы вытаскивали ящики, документы и двух особенно унылых типов, которые вдруг вспомнили, что они вообще-то мирные люди, любят цифры, порядок и не имеют никакого отношения к этой нехорошей стрельбе. Потери у батальона вышли терпимыми: трое раненых, один тяжёлый. Для такого штурма — отделались девичьим испугом, а для тех, кто остался в карьере, скидок не предусмотрели.
Под утро Ардор подошёл к бойцам третьей роты, чей молодняк впервые познакомили с армейской реальностью без анестезии. В основном парни сидели хмуро пялясь в бесконечность, словно пытаясь там увидеть свою судьбу. Один сидел на ящике и трясущимися пальцами пытался прикурить, ломая бумажные трубочки и просыпая табак. Второго выворачивало уже вхолостую, желудок давно кончился, но организм упорно старался выдать ещё хоть что-нибудь в качестве моральной оценки происходящего. Третий, тот самый, что распотрошил охранника в упор, стоял молча и временами смотрел на руки, словно примерял их заново.
Ардор остановился перед ними.
— Поздравляю, — сказал он ровно. — Сегодня вы перестали быть просто строчкой в списке личного состава и понимаете, разницу между мишенью и человеком.
Никто не ответил.
— Блевать — нормально. Трястись — нормально. Хотеть сдохнуть прямо сейчас, лишь бы от вас все отстали, — тоже нормально. Ненормально только одно: в следующий раз снова сесть жопой в камни и ждать, пока за вас работу сделают другие.
Он кивнул на мёртвую верхнюю полку.
— Сегодня там сдохли они. Завтра так же можете сдохнуть вы. Армия вообще очень демократична. Шанс получить пулю есть у всех, независимо от выслуги, происхождения и глубины внутреннего мира.
Кто-то нервно хмыкнул, не поняв, это шутка или приговор.
— И ещё запомните, — добавил он. — Герой — это чаще всего просто плохо обученный труп с красивой формулировкой в приказе. Поэтому учитесь. Мне лениво вас потом хоронить.
На этот раз усмехнулись уже почти все. Даже тот, которого ещё минуту назад рвало. Особенно потому, что в этих словах не было ни капли утешения, а значит — была чистая правда.
После этой операции слаживание в батальоне закончилось как слово из штабной бумажки и началось как нормальная армейская работа. Молодые поняли, что война — это не доблесть, а очень злая бухгалтерия, где ошибку оплачивают мясом. Ветераны увидели, что из сырого материала ещё можно выточить людей, если не жалеть ни времени, ни нервов, ни сапог для воспитательных пинков. А в бригаде быстро усвоили простую вещь: если батальон Ардора выходит «потренироваться», кому-то с другой стороны уже пора писать завещание или хотя бы начинать бежать.
Ночью казарма жила совсем иначе, чем днём. Днём она была местом службы, строя, беготни, команд, сапог и вечного ощущения, что тебя вот-вот дёрнут куда-нибудь ещё. Ночью же превращалась в длинный, полутёмный сарай с людьми, железными кроватями, чужими носками, сушащимся бельём, оружейным маслом и таким густым духом мужского жилья, что если бы его можно было консервировать, им бы, наверное, травили тараканов на хлебозаводе.
Дневальные уже отбегались и теперь сидели тихо, как коты после охоты. Лампы под потолком горели вполнакала. Кто-то уже храпел, словно неисправный двигатель, кто-то ворочался, кто-то писал домой о своём быте, старательно не упоминая, что у него теперь быт состоит в основном из беготни, мат и повышенной вероятности внезапно сдохнуть. В дальнем конце расположения, между крайним рядом кроватей и стеной за которой находилась каптёрка и ротный склад, собралась кучка сержантов и солдат — вроде бы просто потрепаться перед сном, а по факту, как водится, перемыть кости начальству и жизни.
Сидели на табуретках и паре грубо сколоченных лавок. Кто-то в майке, кто-то в кальсонах, кто-то уже без сапог, но всё равно с тем лицом, которое бывает только у людей, слишком долго проживших в армии и прекрасно понимающих: расслабляться можно, но не полностью, потому что судьба — сука с фантазией.
Говорил старший сержант Ларвис, глядя куда-то во вселенную поверх кружки.
— Я вам так скажу, братцы. Наш старлей — человек полезный. Но если его однажды прибьют, я не удивлюсь, если в аду ему сразу выделят кабинет, писаря и право шпилить грешников за плохую организацию мучений.
С койки напротив хрюкнули.
— Это если пустят, — буркнул Нор, механик, уже стянувший сапоги и потому выглядевший особенно счастливым. — А то его ещё на входе развернут со словами: «Слышь, граф, ты тут слишком дох… требовательный, у нас ад, а не образцово-показательная часть».
— Не, — лениво ответил Керис. — Пустят. И через три дня в аду пропадёт бардак, появится график ремонта котлов, отчётность по грешникам и запрет шевелить вилами не по уставу.
— А черти будут счастливы. — добавил кто-то сверху.
— Черти? — фыркнул Нор. — Да они первые рапорт подадут: «Просим убрать старшего лейтенанта Ардора нахуй обратно в мир живых, потому что жить так невозможно».
Негромко заржали.
Один из молодых, без куртки и с голыми, ещё худыми ещё не обросшими мышцами плечами, осторожно спросил.
— А он всегда такой был?
На него посмотрели, как на человека, только что задавшего важный, но очень наивный вопрос.
— Какой «такой»? — уточнил Ларвис.
— Ну… — молодой замялся. — Такой, будто если ты неправильно дышишь, он это заметит, запомнит и потом использует против тебя.
— Нет, — серьёзно сказал Керис. — Раньше он был ещё хуже. Просто теперь у него батальон, бумаги и техника. Это всё немного отвлекает от искренней ненависти к человеческой тупости.
Нор сплюнул в жестянку из-под консервов.
— Я, кстати, не шучу. Он реально слышит, когда машина ещё только думает наебнуться. Сегодня подходит и говорит: «Нор, у тебя левая тележка звучит не так как остальные». Я ему говорю: «Да нормально же всё». А он на меня смотрит так, будто я лично насрал у Стены Памяти. Разобрали. А там трещина в оси. Ещё десяток километров и броневик встал бы раком. Вместе с экипажем.
— Ну вот, — сказал молодой, — значит, хороший же командир.
— Хороший, — согласился Нор. — Но нервный.
