сказал Вадюша, отодвигаясь, чтобы кто-нибудь другой толкнул разбухшую деревянную дверь. Дверь была какая-то гномья, полукруглая и низкая. Выводила она в неприметный овраг, шедший к лесу.
– Лесом идите на электричку, но не в Копытово, а на ту станцию, что ближе к Москве, – сказал Вадюша и скользнул в подземный ход.
Шныры пошли оврагом. Дно его раскисло, и чистоплотная Алиса тихо шипела, что ненавидит грязь.
– В научном смысле грязи не существует! – успокоил ее Даня.
– Ты что, ослеп? А это, по-твоему, что?
– По-моему, это природные коллоидные органические минеральные образования.
Алиса молча швырнула в него грязью. Даня не успел увернуться, и комок повис у него на куртке. Даня снял его, размял в пальцах, потрогал. Сказал назидательно:
– Я был не прав, господа! В данном случае это остатки глинистой породы после ледниковой стертости!
Рина вручила свой тяжелый рюкзак Сашке. В рюкзаке лежал камень с цветком, на который она навалила сверху множество вещей, оправдывая себя тем, что цветок невозможно раздавить. Ноутбук тоже, разумеется, был не забыт.
Макар выбрался наверх и осторожно выглянул из оврага. Два темных силуэта медленно ползли над лугом.
– Гиелы, – пробормотал он. – Кругами летают. Надо когти рвать. Скоро здесь будут.
Они ускорились, но все равно не успели. Пришлось прижиматься к склону оврага. Над ними на приличной высоте пронеслась патрульная двойка гиел. Направление полета гиел не изменилось. Их не заметили.
Пропустив гиел, благополучно перевалили открытый пригорок и оказались в лесу. Сашка, хорошо знавший эти места, повел группу малозаметной тропой вдоль железной дороги.
Рина переживала за Гавра.
– Кто будет его кормить? – спрашивала она у Сашки.
– Окса обещала, – успокаивал ее Сашка.
– А если он укусит Оксу?
– Тогда Вовчик.
– А Вовчика если укусит?
– Рузя.
– А Рузю укусит?
– Витяра. Вроде ему получше стало. Только у доброго Витяры хватит самопожертвования пройти по горе трупов и дать твоему Гаврику селедочный хвостик.
Рина вздохнула:
– Я все же надеюсь, Окса поленится ходить и попросит Суповну. Суповну Гавр обожает. Как увидит ее – валится на спину и задирает лапы, подхалим!
Через полтора часа, покрытые репьями и грязью, они вышли на платформу электрички. Платформа была дачная, бестолковая. На ней почти ничего не останавливалось и все пролетало мимо. Макар агитировал нарушить приказ Кавалерии и телепортироваться прямо в Питер.
– Давай! – одобрила Фреда. – Ты первый! Если минуешь все ведьмарские блокировки – звони мне из Питера на сотовый.
Макар с сомнением покосился на нерпь.
– А ча я первый-то? – спросил он.
– Твоя идея. И вообще – ты Питер хорошо себе представляешь?
Макар напряженно задумался.
– Я знаю этого… чувака на лошади… – сказал он.
– Медного всадника? И что? Будешь у него на голове материализовываться?
Макар с интересом шмыгнул носом. Он не знал, что всадник медный. И че, не сперли до сих пор? Хотя медь, конечно, не платина.
Вокзал кипел суетой. В его тяжелых дверях сталкивались два потока: из Москвы и в Москву. У одних настроение было уезжающее, у других – приезжающее. Одни спешили поскорее покинуть город, другие – как можно быстрее оказаться в своей запирающейся на замочек коробочке-квартирке. У всех в глазах нетерпение и непонимание того, что, приехав куда-то или откуда-то уехав, они с такой же силой вскоре захотят обратного.
Дверь комнаты невостребованного багажа была открыта. Толстая женщина меланхолично вносила в список вываленные на стол кофточки, зонтики, косметички. У касс змеилась небольшая очередь. Билеты покупал Ганич. Макар лез его контролировать, однако Влад не доверил Макару даже его собственный билет.
– Финансовые операции не для тебя. Ты считаешь как первобытный человек: один-два-много, – сказал он.
В поезд уже началась посадка. Проводница проверяла билеты и паспорта с той невообразимой важностью, с какой это умеют делать только российские проводники. Кирюша же поменялся с Макаром паспортом. Ему важно было доказать, что никто не смотрит на фотографию. И действительно, на фотографию не смотрели, но когда Кирюша стал надувать щеки и надел темные очки, то проводница, конечно, сразу догадалась, что он не тот, за кого себя выдает. А тут еще Лара куда-то засунула свой паспорт и никак не могла его найти.
Проводница рассердилась и заявила, что не посадит всех десятерых. Что у нее не цирк и пусть идут разбираться к начальнику поезда. Фреда попыталась ее урезонить, но только все испортила. Почему-то женщин среднего возраста до крайности злит, когда совсем юная девушка обращается к ним со словами: «Милочка, родная моя! Ну я же вам в пятый раз повторяю!»
Спасла положение Алиса.
– Мне нельзя волноваться. У меня эпилепсия. Если сейчас начнется припадок, то будет весело. Будете разжимать мне зубы ложкой.
Алиса сказала это тихо, глядя себе под ноги, но что-то в ее голосе заставило проводницу поверить и торопливо посадить всех в вагон.
– У тебя правда эпилепсия? – шепотом спросила Лена.
Алиса усмехнулась. Она еще лет в десять разобралась, что психованной притворяться выгодно. И склочной. И истеричной. И проблемной. Тебя начинают бояться, и тебе торопливо уступают, хотя бы из страха перед всей этой вонью. Научила же Алису всему мама, хотя, наверное, и не собиралась. Тогда они пошли в поликлинику, и там им что-то не то сказали, или напутали, или нагрубили.
Честно говоря, Алиса даже не запомнила, что тогда было не так. Зато запомнила, как мама вдруг выпрямилась, тихо улыбнулась сама себе, отодвинула докторшу плечом и, больше не обращая на нее внимания, отправилась прямиком к заведующей. Через минуту мама уже сидела за ее столом и строчила, а рядом переминалась с ноги на ногу ищущая примирения, согнанная со своего стола и белая от гнева заведующая. К маме она придраться не могла, поскольку та была вежлива до оскорбительности и знала законы лучше их составителей. В дверь заглядывала перепуганная докторша и что-то торопливо бормотала, а маленькая Алиса стояла, грызла ногти и думала о чем-то своем, переводя чистый детский взгляд с мамы на заведующую и с заведующей на докторшу.
По билетам они занимали два купе целиком и половину третьего. Алиса в этом третьем купе сразу легла спать, заявив, что ей все надоели. Уснула Алиса быстро, почти мгновенно.
У ее папы, псевдогреческого горшечника, была привычка, которую Алиса уважала: мгновенно засыпать, ни на кого не обращая внимания. Вставал папа на рассвете – без четверти пять. Утром и днем, пока мама была на работе, а Алиса в школе и никто не устраивал ему вынос мозга, он пользовался квартирной тишиной. Вечером же, разумеется, ему всегда хотелось спать. Припозднившихся гостей никогда не выпроваживал, но ровно в десять, даже если дома были посторонние,
