лужицы:
– Ладно, придумаю что-нибудь… Во-первых, запомни: посторонним не говори слово «раб». Говори: помощник. Запомнил? И я не «госпожа», а Ася…
Валиков закивал, тараща глаза, как солдат перед маршалом.
– О нет, – простонала Ася. – Так и будет теперь часами стоять. Я этих кексовых рабов хорошо изучила. Они только тогда счастливы, когда хозяина видят или когда выполняют его приказ… Андрюша!
Валиков радостно встрепенулся. Госпожа помнит его имя! Госпожа нашла для него работу!
– В соседней комнате есть жестянка из-под печенья. В ней гвозди, саморезы, шайбы всякие, пружинки. Ты должен разобрать все по отдельности! Только не ошибись! Это чудовищно важно! – сказала Ася.
Валиков, дрожа от счастья, умчался. Теперь это был совсем другой человек, преображенный оказанным ему доверием.
– Они любят такие поручения. Когда у меня совсем поручений нет, я смешиваю гречку с рисом и заставляю перебирать. Или сажаю их работать инкубатором, – объяснила Ася.
Рузя спросил, как это: работать инкубатором. Ася пояснила, что работа состоит в том, чтобы, держа яйцо в ладони, дышать на него, высиживая цыпленка.
– И что цыплята? Высиживаются? – заинтересовалась Наста.
– Тут важен сам процесс, – уклончиво ответила Ася.
* * *
Гамов, Наста и Рузя провели у Аси весь день. Наста бродила по квартире, заглядывая в окна, за которыми плоско, как в музейных рамах, лежал город на Неве.
Что там было? Ширь закатов блеклых,
Золоченых шпилей легкий взлет,
Ледяные розаны на стеклах,
Лед на улицах и в душах лед…
– продекламировала Наста.
– Адамович? – отозвался Гамов.
Наста пораженно уставилась на него:
– Невероятно! Ты его знаешь! Его мало знают. Чаще Брюсов какой-нибудь на слуху. А ты что любишь из поэзии?
О, дева, нежная, как горние рассветы,
О, дева, стройная, как тонкий кипарис,
О, полюби любви моей приветы,
О, покорись!
– продекламировал Гамов подчеркнуто без выражения, но неотрывно глядя на Насту.
– О Гамов! – воскликнула Наста с хохотом. – Позволь потрясти тебе переднюю конечность! Я млею! Ты фанат Виктора-Бальтазара-Эмиля!
– Кого-кого?
– Ну как же! Виктор-Бальтазар-Эмиль Викторович Гофман! Вечный паж символистов! Ля мур, гламур и обнимашки! – сказала Наста насмешливо, но тотчас, вспомнив, что она с некоторых пор девушка темная, без культурных интересов, добавила кирпичным голосом: – Так-то вот, вдовы!
Ася сидела в кресле, сложив на коленях руки, и поглядывала то на Гамова, то на Насту. Изредка Наста еще взбрыкивала и грубила, но глаза ее сияли, и она не казалась уже такой сердитой и дикой, как вначале. Порой Гамов мимолетно касался ее руки, приучая Насту к прикосновениям. И Наста сначала отдергивала руку, а потом нет.
Наступил вечер, потом ночь. Спать никому не хотелось. Ася зажгла лампу. В полутьме вспыхнул золотистый островок света. Рузя сидел в уголке и окунал в чай расползающееся овсяное печенье. Окунет – а оно расползется. Опять окунет – и опять расползется прежде, чем он донесет до рта. В конце концов у Рузи получилась овсяная кашка, которую он и выпил.
На душе у Рузи было пусто и скучно.
«И чего он к ней лезет? – угрюмо думал он. – Хоть какие стишки читай, а меня не обманешь. Ну а мне-то что за дело?.. Ну хочет с этой обезьяной связываться – пусть свяжется. Сама же будет все проклинать… Эх, а вообще Питер город ничего. Только мрачноватый, дворы эти все захлопнутые, арки, стены… А вот бананы, говорят, здесь дешевые».
И Рузя начинал думать о бананах как о вещи наиболее спокойной, приятной и не чреватой никакими огорчениями.
Временами в комнату вбегал Валиков и, сияя от счастья, показывал коробочки с разобранными гвоздиками. Ася хвалила его, отчего бывший рабовладелец и тиран едва ли не мурлыкал. Чтобы он и дальше не скучал, Ася подыскивала ему новое, столь же интересное поручение: посчитать, сколько цветочков на обоях, и если где-то цветочек стерся, аккуратно подрисовать его фломастером.
Гамов сидел на полу рядом с креслом Насты и играл с ее рукой, трогая пальцы.
– Я ведь неглупый, – сказал он.
– Ты красивый, – возразила Наста и отобрала у него руку. – Даже с перебором красивый… все эти кудри как на рекламе шампуня… Точеное лицо… Скучно, вдовы! Мне кажется, тебе пошло бы подраться с кем-нибудь из младших Тиллей и пропустить пару ударов.
Ася засмеялась.
– Хотите свежее впечатление? – спросила она. – Порой я забиваюсь в уголок где-нибудь в уличном кафе, смотрю на проходящих девушек, и мне кажется, что на каждой написана ее программа. На одной: «Я рожу тебе много детей, но буду всегда права!» На другой: «Я заработаю кучу денег, но не дергай меня по пустякам!» На третьей: «У нас всегда будут прекрасные супчики!» На каждой, совершенно на каждой девушке есть программа! Прямо огромными буквами. Надо только уметь читать.
– А на мужчинах есть? – спросила Наста с интересом.
– На всех есть. И на мужчинах.
– А на мне что написано? – поинтересовался Гамов.
Ася покачала головой:
– Не хочу говорить. Но знаешь, тебе действительно пошло бы на пользу пропустить пару-тройку ударов. Может, не кулаками, а просто ударов судьбы. Остаться совершенно без ничего, понять, что ты ничто и что надо все строить заново… Тогда, возможно, на тебе и написалось бы что-нибудь значительное. А то это самодовольство… оно убийственно.
Рузя уронил в чай еще одно овсяное печенье, но пить больше не стал, а взбалтывал кашку ложечкой. Он смотрел то на Насту, то на Гамова, опять взявшего ее руку и гладившего ей пальцы, ничего по этому поводу не чувствовал, но в глазах у Рузи была тоска. Скучнели и пустели его глаза, и даже завидно было, что Валиков бегает туда-сюда с фломастером, подрисовывая цветочки. Самому хотелось нестись на кухню за кексом и, давясь, глотать его кусками. Тогда рисовать цветочки можно было бы вдвоем. Хотелось стиснуть себе ладонями виски и взвыть дурным голосом: «Скажите мне что-нибудь хорошее! Скажите мне что-нибудь плохое! Отругайте меня! Хоть заметьте меня! Я есть! Я здесь! Я существую!»
Рузя уже приготовился закричать, и даже показалось ему, что закричал, но никто на Рузю не оглянулся, и понял тогда Рузя, что и рта он не раскрывал, и воздуха не набирал, а сидит как и прежде и болтает в чашке кашицу из овсяного печенья.
Ни Гамов, ни Наста о Рузе не вспоминали, а вот Ася начала постепенно приглядываться. Под конец это был почти невежливый взгляд – неотрывный и не сопровождавшийся никакой дружественной мимикой. Острый взгляд, очень пристальный. Пальцы Аси больше не расчерчивали чайную лужицу, а в задумчивости
