и замысловато выматерился.
– Очухался? – поинтересовался майор.
Не дожидаясь ответа, помог стрельцу встать. Разлёживаться времени нет, травм и ранений у мужика тоже не наблюдается, а окончательно прийти в себя можно и на ходу.
От деревни Киселёво (от неё остались только название да несколько обгоревших срубов), куда «десантировались» Морошкин со Ждановым, до Смоленска всего ничего – шесть вёрст. На час неспешного шага. Но это по дороге, не прячась. А если учесть, что впереди стоят поляки, идти придётся дольше.
По всем прикидкам выходило, что придётся потратить примерно один день. Так и порешили.
Проводник повёл «серба» не по дороге, а рядом, скрываясь в зарослях.
Так и шли, прячась за мелким кустарником, бурно проросшим на пашнях за последние годы.
Морошкин шагал, поминая незлым тихим словом тех, кто придумал идти в монашеском облачении. Полы рясы постоянно цеплялись за кусты и корни, скуфья сползала на лоб. К тому же в рясе было ужас как жарко! Ведро пота вытечет, пока доберёшься до цели.
Поначалу стрелец запинался, постанывал, но постепенно его шаг становился твёрже, а речь – связнее.
– Нам, боярин, лишь бы Рачевки дойти. Там моего шурина дом. Он тож из стрельцов, бывший, правда, палец на правой руке повредил, ни стрелять не может, ни бердыш держать. Но он все ходы-выходы знает. Если с кем в Смоленск идти, так тока с ним. Мы с ним в прежние времена городские бани держали.
– Ты ж говорил, что в стрельцах служил? – удивился Морошкин.
Жданов поначалу замедлил шаг, удивляясь странному вопросу, потом до него дошло, что серб может и не знать очевидных для русского человека вещей.
– Так ведь у нас как, – принялся объяснять Онфим. – По очереди в караульную службу ходим, а на войну – тут уж как придётся. А за службу нам в год по восемь рублёв плотят, а коли в походах, так ещё и хлебные деньги дают. Но на восемь-то рублёв ещё надо свою одёжу справить, да оружие. Ежели, скажем, пищаль сломалась, самому придётся за ремонт платить аль новую покупать. Знаешь, сколько пищаль-то стоит?
Понятное дело, что таких тонкостей Морошкин не знал.
– Мушкет немецкий али французский – дорогушшые, собаки такие, по три-четыре ефимка. Это, почитай, два рубля долой. Нашенский, если с Устюжны – пятьдесят копеек, но его только дурак берёт. Железо худое, разорвёт после пятого выстрела. Ну, после десятого. Тульские получше, так это рупь. А порох со свинцом? Тут, почитай, не служба, а разорение сплошное. Вот у нас и принято, ежели ты не на войне, не в карауле, то можно своими делами заняться. У нас так: кто мастерит чего, кто торговлю мелкую держит. Ну, а мы с шурином бани держали.
Про публичные бани на Руси майор тоже когда-то что-то слышал. А, вспомнил откуда! Из «Капитанской дочки»! Там говорилось, что некий капрал подрался с бабой из-за шайки горячей воды.
Помнится, в классе долго ржали, а учительница литературы объяснила, что раньше бани были общими для мужчин и женщин.
– Подожди-ка, боярин! – поднял руку стрелец. – Вон ляшский разъезд.
От греха подальше присели, провожая взглядом пятерых всадников. Если смотреть со стороны, так и не скажешь, что ляхи. Ни крыльев за спиной, ни жёлтых кунтушей. Встреть таких в городе – самые обычные русские мужики.
– «Тушинцы» это, – сообщил стрелец. – Как князь Скопин осаду с Москвы снял, толпами к Сигизмунду побежали. Он им серебром обещал платить.
– Платит?
– Да кто его знает? Может, платит, а может, и нет.
Всадники замешкались. Вроде, кому-то из «тушинцев» понадобилось сходить по нужде. К счастью, свои дела он делал на приличном расстоянии от двух разведчиков. Даже в их сторону не глядел, хотя считается, что людям свойственно чувствовать на себе чужой взгляд.
– Онфим, а ты как в Москве оказался? – вполголоса спросил Морошкин стрельца.
– Да как все, – пожал тот плечами. – Когда государь наш, ныне покойный, через Смоленск шёл, мы с ним на Москву и пошли.
– Какой государь? – не понял майор.
– Известно какой – Дмитрий Иоаннович.
– Лжедмитрий?
Морошкин спросил без всякой задней мысли, но стрелец обиделся.
– Ты, боярин, в Сербии своей государей лай, а наших не трожь! Не знаю, отчего Васька Шуйский его Лжедмитрием да Гришкой Отрепьевым обзывал, а для нас он и был, и есть – царь Дмитрий.
Стрелец до того разошёлся, что едва не вскочил и не заорал. Ещё бы чуть-чуть – и драться бы полез.
Андрей едва успел перехватить Онфима, надавить ему на плечо, а потом ткнуть носом в землю.
– Тихо, дурень! – прошипел майор.
Жданов слегка побрыкался, но, поняв, что от хватки сербского воина ему не избавиться, притих.
Дождавшись, когда разъезд тронется с места, майор отпустил стрельца.
– Извини, если я государя твоего обидел, – повинился Морошкин перед стрельцом, но тут же подпустил чуточку металла в голос. – В следующий раз голову оторву, если рядом с поляками голос подашь! Все разборки потом. Понял?
– Понял, – хмыкнул стрелец, выбирая из бороды траву.
– Не сердись, Онфим, – ещё раз повинился Андрей. – Мы ж люди чужие тут. Сказали – был-де такой Дмитрий Самозванец, а нам-то откуда знать? Вот ты сам как считаешь?
– Дык а чё тут считать-то? – хмыкнул стрелец. – Я, государя Димитрия как тебя видел. Ликом светел, чист. Истинный царь. Худо только, что ляхов к себе приблизил. А кого ему приближать-то было, ежели свои, русские, в Угличе его убить пытались? Это мы щас задним умом крепки, а тогда орали – мол, царь католиком стал, в ляхи подался! А Васька-то царь что потом баял? Мол, не Дмитрий-царевич он, а Гришка Отрепьев! Да ведь Гришку-то на Москве хорошо знали! Он у бояр Романовых служил комнатным дворянином. И лет ему было уже изрядно – не то тридцать пять, не то сорок. И матушка евонная – старица Марфа сына признала. Вот ты, серб, скажи-ка лучше, на хрена тебе Васька Шуйский? Ты ж со товарищами своими за Шуйского стоишь.
– Я не за Шуйского стою. Я за порядок стою. Хочу, чтобы на Руси порядок был. А это значит, чтобы царь был один, и чтобы царей не меняли, как бельё исподнее. Ты уверен, что если Шуйского скинуть, да кого-то другого на престол возвести, то лучше будет?
– Не знаю, боярин. Мне бы для начала со Смоленска осаду снять. У меня ж там дом, семья.
– И бани общественные.
– Нету у меня нонче бань, – спал с лица стрелец. – Сожгли мои бани.
Спрашивать, кто сжёг бани у Онфима, было глупо. Но, к своему удивлению, майор услышал:
