Поэтому она такая капризная и эгоистичная и получилась. Вряд ли бы она их приняла, даже если бы эти дети и были детьми Адиякова.
С другой стороны, Адиякова я тоже понимаю: он отправил сына в Якутию, просил там сделать кое-какие дела. Кстати, письма я таки передал тем людям. А вот про Клавдию он мне ничего не говорил и не поручал. Если бы там кто-то действительно у него и был, то он бы, наверняка, уж точно бы мне сказал. Чтобы я хотя бы узнал, что там да как. Или же контролировал бы всё сам.
Да, вот это я лоханулся!
Я подавил мучительный вздох. Ну, да ладно, лоханулся так лоханулся. Это жизнь. Что зря теперь вздыхать? Чем это сейчас поможет? Вопрос встал в другом: что теперь делать? Сейчас дети находятся у Миши Пуговкина. Но все же видели, как его жена встала в позу, мол, забирайте их поскорей! Хотя, с другой стороны, могла бы немного и поддержать. Ну да ладно. Уж какая есть. Не мне с нею жить.
Главный вопрос — а куда их теперь девать? Везти обратно в Якутию? Этот вариант категорически отпадает, потому что в том улусе для них перспективы нету. А сдавать их там в школу-интернат, после того как они уже увидели хорошую жизнь, игрушки и всё остальное — это будет тяжёлый стресс. К тому же они только-только перенесли такую тяжёлую, многодневную дорогу.
Тогда куда их девать? Сдавать в интернат Москвы? Ну, с Ярославом мы уже это проходили. А что тогда делать? Забирать их себе? А что я с ними буду делать? И зачем они мне тут? Тут хотя бы с собой разобраться, и со всеми теми проблемами, которые я взвалил на себя…
Я задумался. Мои мысли прервали шум и разговоры окружающих. Народ уже пришёл в себя от такой новости, и на лестничной площадке начались бурные обсуждения и дебаты.
— Павлуша! — взвизгнула Надежда Петровна. — Скажи мне! Скажи мне всю правду, Павлуша, какая бы она ни была, это твои дети⁈
Павел Григорьевич окончательно стушевался, растерянно посмотрел сперва на неё, затем на меня, затем на окружающих, и медленно ответил:
— Но я же сказал, Наденька, я… эммм… это не мои дети, я их впервые вижу! Я не понимаю, зачем Муля их привёз…
Надежда Петровна повернула ко мне разъярённое взбешённое лицо:
— Муля, ты с ума сошёл! Ты что это натворил⁈ Ты зачем их сюда привёз⁈ И что теперь с ними делать⁈
Вопросы посыпались из неё, как из рога изобилия. Я стоял и терпеливо ждал, пока этот поток гнева иссякнет, а потом просто молча пожал плечами. Ух, что тут началось! Закричали остальные бабы, все дружно начали на меня наезжать, мельком я увидел растерянное и испуганное лицо Миши Пуговкина. Но я не отвечал, давая им возможность спустить пар и выговориться. Скрипнула дверь у соседей. Они выглянули, увидели, что происходит, и торопливо закрыли дверь.
Когда страсти на лестничной площадке немного приутихли, я ответил:
— Но послушайте: та старуха в якутском улусе и Егор прекрасно знают отца… И они оба утверждали, что это его дети! Зачем они тогда это говорили, если бы это было не так?
Я поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза Адиякова.
— Хочешь сказать, что ты не жил с этой Клавдией? Я же вашу фотографию там видел!
Адияков густо покраснел и тихо, сбивчиво, ответил:
— Жил, да. Был у меня такой период. Я приехал туда, на ту факторию… женщин там других не было. Клавдия была молодая женщина… хотя она была намного старше меня. Вот. Но так вот получилось, что некоторое время мы жили… — он окончательно стушевался и умолк.
— То есть ты хочешь сказать, что это всё равно не твои дети? — прищурился я.
— Не мои, — покачал головой Адияков. — Клавдия сказала, что это дети от какого-то залётного геолога. Поэтому я и расстался с ней и уехал оттуда! Потому что, пока я был по командировкам, а ездил я по разным факториям, меха собирал… ну да, ты же сам всё знаешь… а она вот так вот себя вела, и гуляла с ним…
Надежда Петровна вздохнула и успокоительно погладила Адиякова по руке.
— Пошли отсюда, Павлик, — тихо сказала она.
И они ушли, даже не посмотрев на меня и даже не посмотрев на этих детей. Потихоньку народ на площадке тоже начал рассасываться.
— Мда… семья заменяет человеку всё. Поэтому, прежде, чем её завести, стоит подумать, что тебе важнее — всё или семья, — подвела тог Фаина Георгиевна, укоризненно покачала головой и вернулась к себе в квартиру.
А вот Глаша осталась. Она с любопытным, еле сдерживаемым ожиданием смотрела на нас, но, видя, что скандальчика так и не будет, тоже вернулась в квартиру, что-то недовольно бормоча под нос. Дуся покраснела, посмотрела на меня виноватым взглядом и промолчала.
— Так что с детьми будет? — не выдержала Надежда, жена Миши Пуговкина. — Они что, у меня останутся?
Она посмотрела на Мишу умоляющим взглядом и поджала губы. В воздухе запахло новыми проблемами.
— Нет, нет, Надежда, не беспокойтесь, — примирительно сказал я. — Мы их сейчас уже заберём. Правда, Дуся?
Дуся вздохнула и, нахмурившись, ворчливо сказала:
— Ну да, куда же девать их на ночь глядя… Давай, пока пусть побудут у нас, раз привёз… а там дальше что-то порешаем.
Мы забрали чемодан с детской одеждой, которую ещё в Якутске накупила им Вера, забрали детей, которые никак не хотели отрываться от дочери Миши Пуговкина и от игрушек, и отправились к нам на квартиру. На улице было хорошо, многолюдно, дети с интересом рассматривали окружающую обстановку. Я разглядывал их, смотрел на Дусю, которая бросала на меня осуждающие взгляды, и понимал, что так просто этот вопрос не закроется.
Дома Дуся даже разговаривать со мной не захотела. Лишь отрывисто бросила:
— Отнеси чемодан в дальнюю комнату! В гостиную!
Я хоть и удивился, ведь гостиная была самой большой и светлой комнатой, но, в принципе, её понимал. У нас было четыре комнаты (пятая — небольшая, она за комнату обычно не считалась). В одной жила Дуся, в другой — я, третья была кабинетом Модеста Фёдоровича, и там были книги, уникальная библиотека, которую начал собирать ещё Пётр Яковлевич, дед Мули. Понятно, что детей туда селить не надо было, они ещё маленькие, вдруг какую
