«Нет, не смей!» – говорил Дэймон сурово, а Соланж не понимала, что гнев его не притворный, а самый настоящий.
Она крепко стиснула в кулачке желанную добычу, восторгаясь этой новой игрой. И снова поднесла кулачок ко рту.
«Нет!» ? закричал Дэймон, снова бросаясь на нее. У него лицо Редмонда с пустыми глазами. И рука его тянулась к Соланж, чтобы причинить ей боль.
– Нет! – закричала Соланж что есть силы и разом проснулась.
Дэймон тут же открыл глаза и крепко обнял ее.
– Успокойся, любовь моя, это сон, всего только сон... – ласково прошептал он.
Он прижал ее к себе, ладонью отведя со лба спутанные локоны, и держал так, покуда она не пришла в себя. Соланж повернулась на бок, чтобы лучше видеть его лицо.
Постель была уютной и мягкой. Дэймон ласкал жену все медленней и, наконец, снова погрузился в сон. Увы, Соланж было не так легко последовать его примеру.
Дэймону нравилось, когда после жаркой любовной игры Соланж оставалась в его спальне. Он неизменно твердил, что его кровать шире, а стало быть, удобнее для двоих. Соланж ничуть не возражала. Хотя ее спальня тоже была удобна, она с радостью делила бы с Дэймоном любое ложе, где бы он ни вздумал преклонить голову. В последнее время Дэймон спал, как убитый, потому что дни напролет трудился без устали. Когда же Соланж вы разила свое беспокойство, он заявил, что, дескать, вытерпит все, покуда она рядом.
Нынче ночью, как и всегда, Дэймон ласкал ее с безудержной, почти неистовой силой. Как бы поздно он ни лег, как бы ни устал, его поцелуи были всегда страстны ми и чувственными. И Соланж отвечала мужу тем же с неукротимым пылом.
Вечерами он неизменно приходил в комнату Соланж или же притворялся, что похищает ее, увлекая в свою спальню. Его страсть была всепоглощающей, и Соланж изумлялась тому, как пылко и благоговейно ее муж исполнял то, что для многих супружеских пар было лишь постылым долгом.
? Ты моя, моя! – твердил он, обнимая Соланж, ласками ее нагую плоть и приводя их обоих к вершинам блаженства. Наслаждение всякий раз было так велико, что Соланж едва не умирала от восторга. Таков был Дэймон, ее возлюбленный. Даже самые смелые мечты не могли сравниться с подлинной силой его страсти. Реальность оказалась куда восхитительней ее девичьих грез. Неистовые ласки Дэймона открыли для Соланж новый мир.
? Я люблю тебя, – чуть слышно прошептала она, глядя в дорогое лицо. – Люблю, люблю, люблю. Я всегда любила тебя.
Дэймон не шевельнулся, да она и не ожидала этого. Произнесенное шепотом признание вовсе не предназначалось для его ушей. Соланж еще не готова была говорить о своей любви вслух.
Но скоро, скоро этот час настанет. Он близится с каждым днем. Соланж знала, что очень скоро не выдержит и повторит Дэймону признание в любви. Пока ее удерживало лишь одно – сам Дэймон. Да, конечно, он любит ее. На людях ведет себя с ней так терпеливо и внимательно, что про них добродушно сплетничают в замке все, кому не лень: ужасный Локвудский Волк не просто из жалости терпит рядом с собой женщину, на которой принужден был жениться, он окружает супругу по чтением и заботой.
Соланж улыбнулась, стоило ей вспомнить, как Дэймон подавал ей кресло. Или вставал, когда вставала она.
Или, сам того не замечая, во время беседы с кем-нибудь брал ее за руку.
И это совершенно не умаляло его достоинства. Более того, Соланж заметила, что многие его дружинники начинают подражать ему. Да и на других обитателей замка его поведение действовало весьма благотворно. Соланж сама слышала, как одна из дам говорила другой, что едва узнает своего мужа, а та отвечала, мол, остается только надеяться, что его светлость и дальше станет подавать всем добрый пример.
Немало было в замке и таких, кто знал о ней по легендам. Соланж казалось порой, что она слышит чей-то шепот: «Это она, та женщина, что, разбив сердце хозяина, вышла за другого? Да так ли уж она хороша?»
Но, принимали Соланж или нет, само ее появление в Вульфхавене только добавило Дэймону уважения. «Маркиз, должно быть, истинный колдун, коли сумел снова приворожить ту, что бросила его столько лет назад. Сила его превыше человеческого разумения», – на этом сходились все.
А еще Соланж довелось услышать разговоры о ее былом муже. Полные злобы и хитросплетений, истории эти преследовали ее по пятам даже здесь, в ее новом доме. Она дивилась, зачем вообще рассказывать их, ведь даже у нее при имени Редмонда мурашки ползли по коже. Но, видно, прошлая жизнь пристала к ней на веки вечные, хочет она того или нет. «Ничего, – решила она, – переживу. Ведь не может быть света без тьмы». Насколько она могла судить, Дэймон не обращал внимания на слухи, и Соланж старалась следовать его примеру, но в глубине души соглашалась, что в Дэймоне впрямь есть нечто колдовское. С каждым днем, проведенным вместе, Соланж все больше убеждалась в этом. Дэймон был чудесный, благородный, исполненный добра и света. И тем заметнее казалась затаившаяся в нем тьма. Кромешная, непроницаемая тьма, когда она наступала ближе, Дэймон намеренно избегал общества Соланж. Она же в свою очередь неизменно старалась делать вид, что ничуть не задета его резким уходом и с притворным рвением принималась за работу, которая могла бы и подождать.
В потемневшем от гнева лице Дэймона Соланж видела потаенную боль, и ее нисколько не утешало то, что источником этой боли была она сама.
Она знала, что тьма, которая обитала в сердце Дэймона, была порождена мыслями о том, что так и не свершилось девять лет назад. Что, если бы они с Дэймоном и вправду поженились бы тогда, отказавшись исполнить волю маркиза Айронстага? Что было бы с ними сейчас?
Что, если б Дэймон тем утром на минуту дольше задержался в комнате Соланж? Если бы еще раз поцеловал ее? Сумела бы она тогда воспротивиться зову сердца? Нашла бы в себе силы прогнать его? Или же они бежали бы вместе и жили счастливо? И не было бы тогда мучительных девяти лет разлуки!
Быть может, и Вульфхавен тогда бы скорее перешел в руки Дэймона. И здешние обитатели зажили бы куда более мирно и радостно.
Что, если б на теле Соланж не было шрамов? А в ее прошлом – постыдных тайн? Все эти «если бы» звучали как пение сирены, увлекая в темный омут сомнений.
Если задуматься, то главную опасность для Соланж представлял ее же призрачный образ – идеал, который сотворил в душе своей Дэймон. Как бы ни фальшива была та, призрачная Соланж, он не желал с нею расстаться. Всеми силами он старался сохранить этот идеальный об раз, какую бы муку ни причиняли ему эти усилия. Дэймон терзал себя бессмысленными фантазиями, потому что они помогали скрывать истинную причину его боли. Соланж догадывалась, в чем тут дело, но была бессильна помочь ему. Чувство вины – необычайно сильное чувство. Тьма в душе Дэймона просыпалась всегда внезапно, одним ударом сметая все его добродушное обаяние. Соланж могла бы даже поклясться, что всякий раз предчувствует ее, как предчувствует перемену погоды.