Мстиславовной и унеслась прочь.
Мы же остались вдвоём.
— Дуся, скажешь, Грише, что я подойду чуть позже! — крикнул я ей вдогонку.
Она, не оглянувшись, махнула рукой. Я даже не знал, услышала она или нет.
Тем временем Изольда Мстиславовна посмотрела на меня, склонив голову к плечу, и спросила:
— Муля, как это понимать?
— Что? — спросил я.
— Ну вот, с Дусей… это кто? Она тебе кто?.. Это же не твоя мать…
— Можно сказать, что она мне как мать. Дуся меня вырастила с пелёнок. Это моя няня.
Изольда Мстиславовна удивлённо покачала головой и ничего не сказала.
— Ой, а это что за растение? — улыбнулся я, показывая на какой-то особо ужасный кактус.
— Погоди, Муля, с растениями, — тихо сказала Изольда Мстиславовна и серьёзно посмотрела на меня. — Скажи, что у тебя опять с Тельняшевым?
— А что? Всё вроде нормально, — пожал плечами я. — Он поначалу влез в мой проект, насколько я понимаю, кто-то его там поддерживает, «наверху». Но так как в последнее время он активности не проявляет — я ему ни сценарий не отдал, ничего, — то я спокойно себе продолжаю работать. Мы с Йоже Гале сейчас разработали новый план мероприятий, сейчас заканчиваем съёмки, и потом поедем с ним на студию «Мосфильма», и там начнём уже сводить в кучу все эти плёнки, делать фильм, а я буду смотреть, что ещё нужно добавить или как это лучше показать, и на этом всё. Дальше они вернутся к себе на родину и с лентой будут уже работать наши видеооператоры и звукорежиссёры. Когда это всё будет закончено, мы выйдем, ну, как обычно, на цензуру — в Главлит, а потом начнём запускать фильм.
— Так вот, — сказала Изольда Мстиславовна и посмотрела на меня многозначительно, — Тельняшев же работает в Главлите. Отец Тельняшва, я имею в виду.
— Я знаю, — сказал я.
— И вот там есть такая идея — зарубить тебя на заседании Главлита. А когда тебя зарубят и с фильмом будет крышка, то придёт Богдан Тельняшек и раскрутит этот проект, и «спасёт» его. Якобы за это ему даже планируют Ленинскую премию дать.
У меня аж глаза на лоб полезли.
— Ну, ничего себе!
— Да, Муля, так что у тебя вскоре грядут большие неприятности. Я не знаю, как ты разрулишь это. Вот я тебе этого, если что, не говорила… — она многозначительно посмотрела на меня.
— Конечно, конечно, — заверил её я. — Спасибо за предупреждение. Вы даже не думайте, что я что-то кому-то передам. Я вам очень благодарен за то, что вы мне это сказали…
— Ну, мы же друзья, Муля, — улыбнулась она и сказала совершенно другим голосом: — А вот этот кактус — это опунция. Она растёт у нас в Крыму, но я её уже три года закаливаю, приучаю к нашим холодным температурам. И она спокойно выдерживает на открытом грунте даже до октября, ты представляешь? Ну, только подкармливать её надо обильнее, чем в Крыму.
И она затрещала опять о какой-то ерунде. Я ходил за ней, кивал, но мысли мои были все о том, что планирует замутить Тельняшев.
А я ведь удивлялся, что он как-то притих и его не слышно и не видно после того памятного случая на перроне, когда его отец тогда митинговал и пытался меня выгнать. Потом они там сходили к Большакову, но чем там закончилось, я не знаю, Большаков не говорил. И вообще он последнее время со мной старается не пересекаться, поэтому что-то гарантировать или делать какие-то выводы я не могу.
А оно вот как оказывается. То есть они решили: раз Богдан не тянет, это всё не понимает, — дать мне возможность доделать проект до конца, получить нормальные результаты. И потом, когда он будет проходить этап цензурирования на Главлите, — меня пустть в расход, а Богдана поставить собирать сливки.
Меня вся эта рокировка не устраивала, и поэтому я решил на Главлите сделать им большой сюрприз. Надеюсь, они очень удивятся.
Я вернулся обратно в Москву, единственное, что мне хотелось, — это встретиться с Беллой. Для того, чтобы расспросить её о Маше. Потому как ехать в Якутию так надолго и не знать, что она там и как, я почему-то не мог. Вот не мог — и всё.
Я недавно разговаривал с Машей, и мы вроде как и поняли друг друга. Более того, у меня даже появилась надежда, что с ней будет всё нормально. Но какой-то червячок сомнения всё равно грыз меня, и я решил, что будет лучше, если я проконсультируюсь или узнаю мнение со стороны. А кто, как не Белла, может со стороны видеть всё без прикрас и рассказать, как там и что происходит.
Поэтому я отправился в тот ресторан, где работала до сих пор Белла, в надежде, что между выступлениями у неё будет антракт, и нам удастся перекинуться парой-другой слов, и я всё выясню.
Я пришёл в ресторан, но, к моему удивлению, Беллы я там не обнаружил. Официант сказал, что она уехала в отпуск. Я, уже расстроенный, собирался возвращаться обратно, как вдруг за одним из столиков я увидел одиноко сидящую Веру Алмазную.
Она сидела в одиночестве и пила вино. Сначала я не понял, решил, что она, как вот эти ночные бабочки, снимает мужика, но, посидев некоторое время за другим столиком, допив свой чай, я понаблюдал за ней, и обнаружил, что она просто сидит и банально напивается.
Изрядно удивлённый такой ситуацией, я подошёл к ней и поздоровался:
— Здравствуй, Вера, — сказал я, — можно присесть за твой столик? Я буквально на минуточку.
Она подняла на меня пьяный взгляд и криво засмеялась:
— А, это ты, Муля, — заплетающимся языком пролепетала она. — Да садись, куда ж от тебя денешься?
Я пожал плечами и молча сел напротив неё. Вера выглядела плохо: косметика размазалась, на лице появились новые глубокие морщины, причёска совершенно ей не подходила, да и одежда была подобрана кое-как и совершенно её не украшала. Лицо имело некий сероватый оттенок, и такое было впечатление, что она долго чем-то болела.
— Вера, как у тебя дела? — спросил я.
— Да какая тебе разница! — она обличительно посмотрела на меня и метнула злой взгляд. — Бросил меня! А ведь ты обещал мне помочь! Я-то
