стукнувшись о пол, подняла облако белесой пыли.
Ли молча замерла у окна. Ее черный силуэт на сероватом фоне проема казался плоским, словно девушка была просто неудачной картонной копией себя.
– Оставайтесь пока здесь – укрытие достаточно надежно. – Джи потер лоб, передернул плечами – кожа зудела от пыли, набившейся в каждую пору. – Забаррикадируйте окна и двери. Это…
– Это не ответ на мой вопрос! – перебил Мастер. – Куда, ради всех богов этого сраного мира, ты собрался?!
– Мне нужно кое-кого разыскать.
– Что, таких же неуязвимых, как ты? – Голос Ли был полон насмешки. – Наша скромная компания тебя уже не устраивает?
Джи не стал ее поправлять. Не стал объяснять, что его вовсе нельзя назвать неуязвимым. И что искать он будет одного-единственного человека, и совсем не ради того, чтобы посудачить за жизнь.
– Оставайтесь здесь, – повторил он, – я вернусь.
Рукопожатие Мастера было сухим и крепким. Ной ничего не сказал, лишь молча кивнул, глядя Джи в глаза. Ли равнодушно ответила на объятие, с видимым облегчением отстранившись.
Джи уже вышел за дверь, когда голос девушки догнал его:
– Подожди!
Ли торопливо приблизилась, опасливо косясь на светлеющее, хоть и сумрачное небо.
– Этот твой генератор… Его ведь можно извлечь, изучить и воспроизвести?
Джи замялся. Изучить генератор смог только Айван, но даже тот, скорее всего, не взялся бы воспроизвести подобный прибор. Вещица на столетия опередила его время – время до катастрофы. И вряд ли сейчас нашелся бы кто-то, кто сумел бы повторить изделие неизвестных инженеров.
– Я не знаю, – наконец ответил он. – Это единственный экземпляр, и тех, кто работал с ним, давно нет.
Ли кивнула – не ему, скорее, собственным мыслям. И коротко добавила:
– Вернись.
Глава 18
Шаг-два, три-четыре
Вернись – это слово звучало в голове, как назойливая мелодия. Билось, не утихая, пока Джи шагал прочь от убежища, где осталась та, кто его произнесла. Вер-нись, вер-нись. Шаг-два, три-четыре.
Рассвет вступал в свои права, наполняя воздух уже знакомой душной тяжестью. Поглядывая на часы и небо, Джи держался руин, непрестанно возникающих на пути. Жадность человеческая здесь воистину приобрела масштабные размеры – когда-то девственный массив леса превратили в сплошную застройку из куцых недопоселков, где раньше толстосумы наверняка могли получить желанные уединение и тишину.
Уж сейчас-то тут тишины навалом, усмехнулся Джи. Идти близ руин было легче – местами еще сохранились остатки дороги, щербатые полотна асфальта шуршали под ногами. Солнце уже взошло, но плотные тучи надежно скрывали его жаркий круг. Джи решил идти, пока будет возможность. Он уже знал, что перед прямыми лучами бессилен даже его генератор, и был готов в любой момент нырнуть в спасительный сумрак руин. Солнце за прошедшие годы стало в разы злее – хотя, конечно, дело было не в нем, а в озоновом слое Земли. Но когда кого волновали истинные причины?..
Раз-два, три-четыре. Размеренные шаги в унисон с ровным ритмом сердца.
Так же спокойно и ровно звучал пульс Ли, когда он уходил. На краткий миг их объятий Джи ощутил равномерное сердцебиение девушки – такое же, как и всегда. Обостренный слух «детей ночи» позволял различать чужие удары пульса. И Джи ни разу не слышал, чтобы в его присутствии сердце Ли забилось чаще.
Эта горькая мысль вползла коварной змеей. Такая очевидная, она тем не менее никогда раньше не приходила ему в голову. Словно тело и разум пытались отвратить ее, защитить, будто от смертельного яда.
Нога вдруг запнулась о выбоину в асфальте, и Джи остановился. Его собственное сердце глухо колотилось в груди, и виной тому был совсем не размеренный шаг.
Ли. Ей все равно…
Ей было все равно с самого начала. Все равно, что он ее спас. Все равно, что любит ее, что готов на какие угодно безумства и глупости ради одной ее улыбки. Что от каждого ее взгляда у него замирает душа; что он безнадежно и страстно ищет в любом ее движении, в любом случайно оброненном слове намек на ответное чувство. Ищет, но не может смириться, не находя, и тогда начинает придумывать, создавать несуществующие связи, снова и снова прокручивая в мыслях каждый жест. Он, видевший века, страдал с безнадежностью влюбленного юноши. И ненавидел себя – за то, что, невзирая на все свои старания, на все достижения и заслуги, оставался по-прежнему невыносимо жалок и мал для нее.
Крошка показывала девять утра. Он шел уже больше пяти часов. Серое небо давило сверху на серый мир, словно желая сплавиться с ним. Джи смотрел на свои ботинки, покрытые пылью и ржавой трухой, на изорванные у щиколоток брюки, на грязные запястья в истрепанных манжетах рубашки. Этими руками он вынес ее из огня. Этими руками он убивал, год за годом прокладывая себе путь к ней. Но так и не смог проложить путь к ее сердцу.
Джи сжал кулаки. Что бы он ни сделал… Что бы ни сделал, кем бы ни был, ему никогда не стать единственным, кем он хотел бы: тем, кого она полюбит. Он навеки останется для нее подонком, открывшим ей дверь во тьму. Один-единственный поступок раз и навсегда перечеркнул все прочие, прошлые и будущие. И его не изменить. Ли должна была стать ночной тварью, и он должен был ее сделать такой. Все.
И что бы он ни совершил теперь – даже спаси он мир, – прошлого не исправить.
Ногти впились в ладони, словно эхо вонзившейся в сердце иглы. Чернота застила взор – отклик затопившего душу отчаяния. Он знал, что Ли суждено стать отродьем. Но и не предполагал, что в этом будет повинен он сам…
Тьма давила, отзывалась в ушах глухими стонами. Руки уперлись в колени, будто на плечи вдруг лег страшный груз. Стоны, идущие из его рта, становились все громче, боль разрывала грудь, раскалывала ребра, а груз все сильнее давил, все безжалостнее прижимая к земле, словно указывая истинное место.
Из груди, сжатой тисками, вырвался отчаянный крик, а следом за ним, на исходе вздоха, – тоскливые безнадежные рыдания. Веки пронзила жгучая резь, и брызнули слезы, с которыми, как с кровью из раны, полился болезненный яд.
Сколько прошло времени, прежде чем удалось остановить этот поток, Джи не знал. Мутный круг солнца обозначился сквозь тучи. Глаза жгло.
Ботинок придавил пыльный камень. Выпрямившись, Джи шагнул по дороге вперед.
Ему оставалось лишь продолжать делать то, что должно. И то, чего хочет она. А значит, он обязан вернуться.
