других.
– Все диктаторы делали так же. – Обрывки полученных в общине знаний сложились в вялый аргумент.
– И многие из них заканчивали жизнь на виселице. – Отточенная сталь проскользнула в голосе Теслы. – И тебе наплевать на диктатора, если ты не платишь в его казну – или не сидишь с ним за одним столом.
Стеклянные шары. Фигурный хрупкий лед, изящные бокалы – и змеиные глаза напротив.
Только тебе решать, когда это сделать – до того, как она сдохнет, или после…
– Я не хочу, чтобы Алва закончил, как они. – Голос Теслы вдруг стал очень тихим – казалось, еще немного, и ветер заглушит его слова. – Я не могу этого допустить. Он мне все еще дорог.
– Он подонок…
– И поступал как подонок, да, – перебил Тесла. – Но это не значит, что и мы должны вести себя так.
А как же я?..
Невысказанный вопрос витал в воздухе. Слишком назойливый, слишком насущный, чтобы его игнорировать, – как ветер, летящий в лицо, как голод, как жажда. И слишком мучительно ноющий, чтобы его касаться. Будто нарыв, который давно пора вскрыть, но больно даже притронуться.
– Ника. – Тесла наклонился ко мне. – Послушай… Я говорю о нем, но помню о тебе. Что бы ни случилось. Да, есть то, что для меня важно. И выбор никогда не бывает простым: чем больше поставлено на карту, тем труднее…
Он на миг прикрыл глаза. Червленое золото померкло и вспыхнуло вновь. Тусклее? Может быть, совсем чуть…
– Я знаю, – просто сказал он, беря мое лицо в ладони. – Я знаю, что никогда не смогу до конца понять тебя. Пережить то, что пережила ты.
Попробуй.
Хотелось сказать. Но куда больше хотелось слушать. Слушать и смотреть, не разрушая хрупкую иллюзию нужности.
Его руки согревали меня – совсем как раньше. Такие же теплые, словно ничего не изменилось. Меняется ли жар солнца оттого, что под ним сгорела букашка?
Даже если она воскреснет и сгорит снова, солнце продолжит светить.
Я сдернула с лица платок и вдохнула знакомый жар полной грудью, подаваясь навстречу.
На его губах таял пряный вкус браги. Сладкий, намного слаще, чем на равнодушном бутылочном стекле. С едва уловимой нотой дыма и соли, морозного ветра и льда. Его волосы пахли холодом и родниковой водой, на коже застыл кристальный след растаявшего снега. Как безвкусные пресные слезы.
Я коснулась языком капли на его виске. Погибшая снежинка – как и я, пойманная в жаркий плен.
Он не отводил взгляда ни на секунду. Смотрел, почти не моргая, жадно и бережно отвечая на мой поцелуй. Его взгляд блестел снежным золотом, расплывался и растворял в себе. Его ладони, казалось, были повсюду – обнимали за плечи, ласкали, сжимали, одновременно пылко и заботливо, и от этого невозможного сочетания меня начало лихорадить, словно мое тело окатывали ледяной водой и жгли огнем в одно и то же время.
Жар поднимался откуда-то изнутри. Я дрожала от него, как от холода, сердце бешено колотилось. Пальцы беспорядочно скользили по влажной рубашке, путались в пуговицах, зарывались в пряди волос. Радужное облако за окном сияло цветными переливами, и блестящие капли на коже отражали его свет сотнями крошечных бусин.
Холодный воздух обнял разгоряченное тело. Тесла склонился надо мной, заведя одну руку мне за спину. Шершавые полоски изоленты царапнули кожу, заставляя вздрогнуть в унисон вспыхнувшей памяти. Неужели я ждала? Хотела? Скучала?..
Его ладонь уперлась в подлокотник, и я накрыла ее своей. А потом перестала различать, где он, а где я: мы стали единым целым, застыло солнце, остановилось время, и исчезло все, кроме нас. Остались только тонкие пальцы в моей ладони, только золото глаз, только ритмы биения сердца – одного на двоих. Невозможно ровные, и все быстрее… быстрее… быстрее… А потом солнце вспыхнуло и поглотило и нас, и наш стон.
Блестящие закатные озера расплывались передо мной. На языке горела травянистая сладость, внутри разливался жар. И лишь в груди, где-то глубоко-глубоко, застыл кристаллик льда, который не удалось растопить никакому огню.
Не знаю, сколько мы оставались так – прижавшись друг к другу, словно бы сплавившись. Я обвивала руками теплые плечи Теслы, бездумно водила пальцами по его спине, по уже знакомым узорам шрамов, не обращая внимания на врезающийся в собственные плечи подлокотник кресла. Он также рассеянно перебирал мои волосы, потихоньку отводя пряди с лица. Касался губами – то лба, то носа, то щек. В эти моменты не было ничего, ни вокруг, ни внутри, кроме бесконечного, безграничного тепла, кроме невозможного покоя. Кроме его запаха, кроме касаний, согревающих больше душу, чем тело.
Но сквозь неплотно прикрытую дверь вползал холод. Ломал и разрушал наше хрупкое единение, кристаллизовывал остатки в осколки.
Двигаться не хотелось. Не хотелось выпускать – я цеплялась за плечи Теслы, за каждое мгновение, что мои ладони чувствовали его теплую кожу. Бессознательно гладила, словно пытаясь запомнить – каждую ломаную линию шрама, каждый выступ лопатки, каждую вену. Как будто в последний раз.
Но кожа под моими пальцами уже начинала покрываться пупырышками. Словно это я несла холод – там, где скользили мои ладони, оставался прохладный след.
– Ника, ты совсем замерзла.
Негромкие слова почему-то оглушили. Тело обдало ледяным сквозняком, и я только теперь ощутила, что действительно окоченела.
Тесла поднялся. Наклонился, подбирая мою блузку, которая успела соскользнуть на пол, и подал мне.
Оледеневшие ноги плохо слушались. Я кое-как сползла с кресла и взяла протянутую тряпку. Тесла смотрел на меня – внимательно, пристально. Может быть, даже слишком.
Колючий холод вдруг стал бритвенно-режущим. Я стояла обнаженная, открытая каждой клеткой тела – невозможно открытая, слишком. Больше, чем стоило видеть. Но он смотрел… смотрел и наверняка наслаждался. Как я могла бы наслаждаться, глядя на мута – ведь по сравнению с ним я идеал.
Кожу словно опалило. Краска бросилась в лицо, а собственное тело стало таким… слишком заметным. Слишком большим, занимающим непростительно много места. Захотелось сжаться, съежиться, усохнуть до размеров пылинки, которой я, по сути, и была. Потому что если ты – пыль, то не имеешь права притворяться камнем.
Я торопливо закуталась в блузку, едва попадая в рукава. Плечо, ребра, лицо – все словно пульсировало красным. Говорят, уродство еще привлекательнее красоты. Может быть – но только для того, кто смотрит.
В бутылке еще оставалось на дне. Защелкнув последнюю кнопку на куртке, я взболтнула емкость и опрокинула в себя терпкую брагу.
Тесла, тоже полностью одетый, больше не смотрел на меня. Подтягивал ремни кобуры,
