Птица не унималась. Ее въедливый хриплый голос был слышен где-то в вышине. Он то приближался, то отдалялся, но никогда не умолкал, будто проклятая тварь задалась целью извести звуковой атакой.
Ветер усилился. Такой ветер – всегда предвестник снежной бури.
Из груди вырвался стон, такой же хриплый, как птичье карканье. Когда бы еще приближение бури стало добрым знаком, несущим надежду?.. Поистине, нет той боли, в сердце которой не крылась бы сладость, и нет того холода, который не закалял бы сталь.
Быть может, ветер опрокинет крест. Возможно, даже удачно – так, что получится перетереть веревки о камень или кусок льда. А может, чем черт не шутит, сломается и сама деревяшка.
О том, что будет, если треснет не крест, а кость, он старался не думать.
Ветер крепчал и нес с собой снег. Первые злые крупинки уже секли обнаженную кожу – на лбу, на щеках, на запястьях. Ублюдки оставили одежду, словно в насмешку, чтобы продлить агонию пленника, обреченного на гибель от голода и жажды. Бессердечные и безжалостные выродки, провонявшие бензином и маслом, такие же дикие и такие же чуждые природе, как и их машины. Они схватили его, когда он возвращался с охоты. Гнали, как дикого зверя, хохоча и ревя моторами, пока не взяли в кольцо на своих снегоходах. И привезли сюда…
Он жалел лишь об одном: что не смог никого убить или хотя бы ранить. Он был силен, но их было больше. Они легко скрутили его и отняли оружие. Но, трясясь в прицепе снегохода, глотая вонь выхлопов пополам с собственной кровью, он радовался – тому, что удаляется от своих. От тех, кто мог бы прийти ему на помощь и погибнуть.
Его никто не спасет, он это знал. Местность вокруг была незнакомой: ублюдки увезли пленника слишком далеко. Он не знал зачем, а они не говорили – ведь с добычей разговаривают охотники, а не мясники-головорезы. Но ему и не нужно было спрашивать – зло познается не по словам, а по поступкам.
Они бросили его посреди безжизненной снежной равнины, примотав за руки и ноги к вколоченному в землю кресту. Бросили и убрались, оставив после себя изрезанную полозьями землю.
Когда первый ужас прошел, он стал рассуждать здраво. Ублюдки обошлись с ним сравнительно мягко – всего лишь разбили нос и вломили по ребрам. Руки-ноги были целы, и, значит, он мог попробовать вырваться.
Но попытки оказались тщетными. Державшие его веревки толщиной и прочностью способны были сравниться с канатами. Он напрягал все мышцы до хруста, но узлы не ослабели и на чуть.
Холода он не чувствовал. Холод давно стал привычным, таким же родным, как дыхание. Напротив – ему было жарко. Он ловил ртом снежинки, делал несколько глубоких вдохов и снова продолжал растягивать узлы, извиваясь, как земляной червь.
Он не боялся мороза. Не страшился и жажды, а без пищи и вовсе привык обходиться по несколько дней. Но на горизонте собирались темные облака, которые могли нести с собой как снег, так и камни. И появилась птица.
Он снова рванулся, напрягая все жилы. Птица, будто поняв его намерения, заорала громче. Пронзительный крик ударил по ушам, отозвался где-то внутри черепа звоном.
Ветер свистел и закручивал внизу снежные воронки. Порывы налетали все чаще – буря приближалась.
Крест вдруг дрогнул, по брусьям пробежала мелкая вибрация, отдаваясь волной во всем теле.
– К-рра-р-р! – раздалось прямо над головой.
В груди похолодело. А чертова птица каркнула снова, и сквозь свист бури пока еще далеким эхом донесся ответный крик.
– А-а-а! – Он дернулся и забился в веревках, как рыба в сетях, но тщетно.
Птица ударила клювом в навершие креста и хищно зашипела. Вопль не спугнул ее, а лишь раззадорил.
Перед лицом мелькнули черные перья. И щеку пронзила мгновенная жгучая боль.
– Тварь!..
Птица заклекотала, разворачиваясь на второй круг. По лицу текло горячее, щека пылала огнем. Веревки вплавились в запястья, лавиной накатила тошнота.
– Пошла прочь! Прочь!!!
Пернатая тварь, раскинув крылья, неслась прямо на него. Он видел, как алчно блестят ее черные точки-глаза, как алеет на загнутом клюве кровавый росчерк.
– Про-о-очь!..
Острие клюва вонзилось в скулу. Вопль оборвался, захлебнулся в кашле. Из груди рванулся наружу жаркий комок, дыхание перехватило, в глазах почернело. Он попытался вдохнуть, но горло заполнила кислая жижа.
Все лицо превратилось в сплошной пожар боли. Зрение странно сузилось, по краям серела какая-то пелена. Он с хрипом втянул воздух, всхлипывая и давясь слюной. Изо рта текло, щека онемела, все тело мелко тряслось.
– Кр-ра-а-а!.. Крра! Р-ра!
Пятно неба заслонили раскинутые крылья. С сухим шелестом хлестнули по лбу, и свет растворился в оглушительной черной боли.
Кажется, он кричал. Или хрипел. Или беззвучно стонал – он не помнил. Вопли тварей, вкусивших его крови, заполонили весь мир. Птицы рвали его когтями и клювами, а он проваливался в слепую бездну и все никак не мог достичь дна.
– Буря спугнула птиц, но она пришла слишком поздно.
Пальцы Флекса скользили по снежной стене, словно ища выступ, за который можно было бы зацепиться – и не находя его.
– Помню, как упал крест. Как меня вместе с ним волокло по равнине. Помню, как думал лишь о том, чтобы рот не забило снегом и чтобы не перевернуться… Меня тащило на этих паскудных брусьях, а я благодарил небеса, что лежу не под ними, а над.
Пальцы замерли. Сжались. Ногти заскребли по утрамбованному снегу.
– Потом… потом не знаю. Меня подобрали. Сказали, что людей ко мне вывел олень, но, может, это я не так понял. Мне было не до того. Я цеплялся за жизнь. Я не мог говорить, пить, есть, не мог ничего – только лежал и слушал, как вскрикивают те, кто видит меня.
Он не знал, сколько прошло дней в этой черной пропасти наедине с бесконечными мыслями. Иногда с ним говорили, но он не мог отвечать. Время от времени в рот лилась теплая вода или бульон – он заставлял себя глотать все, что ему приносили. Часы от еды до еды тянулись как вечность. Не видя хрономера, света и тьмы, он отмерял дни и ночи только по вкусу бульона.
Постепенно зрение возвращалось. Он начал различать солнечные блики на стенах – сначала как бледные пятна, потом отчетливее. Появились оттенки, цвета. Мир вокруг перестал быть черным и превратился в набор разноцветных клякс. А
