людей и «детей ночи» прозвучало отнюдь не для меня. Ночная тварь ничего не делает и не говорит просто так, пора уже усвоить. А это значит, что в случившемся с ним на арене нет моей вины.
Но гораздо больше меня волновало другое. Тесла узнает. Конечно, он не может не узнать – точнее, не заметить. Он же «врач».
Чужое слово колюче отозвалось внутри. И, будто в ответ, сбивчиво затрепыхалось сердце.
Я глубоко вздохнула, украдкой бросив взгляд на Теслу. Пока что мне удавалось скрывать. Но такие моменты, когда пульс вдруг начинал метаться, как пойманный зверь, случались все чаще. Я привыкла терпеть, лишь молча набирая в грудь больше воздуха, – в эти секунды казалось, будто нечем дышать, – и втайне надеялась, что все образуется. Но становилось лишь хуже. Сердце колотилось где-то в горле, превращаясь в липкий комок, а по всей груди разносились его гулкие беспорядочные удары. Это длилось несколько мгновений – и отпускало, чтобы вскоре повториться вновь.
Я не знала, в чем причина, и не хотела знать. Слишком многое произошло, и слишком многое изменилось. Все, чего я желала, – иметь возможность идти. Давно минули времена, когда больных и слабых изо всех сил вытягивали к жизни. Сегодняшний мир не терпит слабаков, и это правильно. Я должна идти, чтобы не задерживать команду. И чтобы меня не оставили здесь, потому что если ты не можешь позаботиться о себе сам, то этого не сделает никто.
Твоя жизнь зависит только от тебя. Хочешь протянуть еще день – найди силы двигаться дальше.
Глава 24
Воронка
И мы двигались. Дни шли за днями, а мы словно пытались угнаться следом. Было решено не терять из виду берег, и у горизонта по левую руку постоянно маячила свинцовоблестящая тень. Море.
К самому побережью мы не спускались. Суровые ветра, кажется, обычные для этого негостеприимного края, вполне способны были сбросить с утеса в холодные волны. К тому же причудливо изрезанная береговая линия открывалась не только сквознякам, но и снегу, и всему, что могло падать с неба, – а падать тут могло что угодно, кроме, видимо, манны.
Олень исчез через несколько дней. Просто ушел, пока на него не обращали внимания. Быть может, ему надоела бессмысленная ходьба, или он испугался, что мы в конце концов все-таки захотим его съесть. Это он, разумеется, зря: вокруг было достаточно дичи, чтобы не жрать своих. Но порой даже человека невозможно убедить в искренности намерений.
Я скучала по животному, к которому успела привязаться. По его умным синим глазам, по смешному движению челюстей, когда олень жевал ягель. По изящным рогам, которые оказались приятно-нежными на ощупь, словно покрытыми мягким мохом. Но больше всего я скучала по его неторопливости и легкости. А еще – какой-то детской простоте, с которой он воспринимал все вокруг. И, может быть, я уже начала считать дикого зверя нашим питомцем. Кем-то, о ком можно заботиться, всегда зная, что он воспримет это с благодарностью – и никак иначе. Мне не хватало этой честности и открытости, возможности не думать, как будет истолкован каждый мой жест и что он за собой повлечет.
В общине, где я росла, держали животных – в основном для еды, хотя было и несколько крупных гиенообразных собак. Ни к тем, ни к другим не хотелось привязываться: первые слишком быстро погибали, а вторые были настолько злобными, что порой думалось, лучше бы и они разделили участь своих «кормовых» собратьев.
Поэтому, впервые видя рядом с собой спокойного и умного зверя, который к тому же имел все шансы прожить даже дольше меня, я не могла оставаться к нему равнодушной. И поэтому, когда он ушел, я скучала. Меня вновь настигла та же пустота, что и по дороге с базы Алвы. Особенно теперь, когда все изменилось, мне очень не хватало кого-нибудь, кого я могла бы любить.
Конечно, я не подавала виду. Нас всегда учили быть сильными. Доверять только себе. Не показывать слез. Кто знает о твоей слабости – враг. Человек близок лишь до того момента, пока не откроет в тебе уязвимость. Как только это случилось, жди удара в спину. И он последует – он следует всегда, рано или поздно. Неизбежно.
Близкие не предают, и это правда. Но лишь потому, что они не знают, где твое слабое место. Где незащищенный нервный центр, в который можно ударить. Близкий – не тот, кому ты можешь доверять. А тот, кого ты сумел подпустить достаточно, но не раскрыться.
Наставница иногда сравнивала это с дракой. Если человек стоит к тебе вплотную, но без агрессии, драки не будет. Но, если его отношение изменилось, жди беды – потому что он уже слишком приблизился. Ты подпустил его на расстояние удара, и, когда он решит этим воспользоваться, виноват будешь только ты сам. Потому что людям нельзя доверять. Почуяв соблазн ударить, они будут бить.
Поэтому я никогда не подпускала людей к себе близко.
Нас учили быть сильными. И я беспрекословно следовала этому правилу, веря, что судьба не посылает нам испытаний больших, чем мы можем выдержать. Я и выдерживала – раз за разом. Но не учла одного: каждый такой раз что-то от меня отщипывал. Я сдерживала боль, но вместе с ней сдерживалась и радость. Я словно мертвела внутри.
Нельзя просто быть сильной и ничем за это не платить. И я платила – тоской, потускневшими чувствами, одеревеневшей душой – за возможность не плакать. Жаль, слишком поздно поняла это.
Очередной день начался с метели. Временное укрытие, которым служил хилый шалаш из трех веток и плаща, продувалось насквозь. Стуча зубами, мы с Теслой быстро убрали конструкцию – до следующего раза. Джи опять куда-то исчез. За ним водилась привычка пропадать на пару часов, и я догадывалась для чего. Но вслух мы это никогда не обсуждали – тем более что он частенько приносил с собой добычу.
– Надеюсь, наш друг не слишком задержится, – сказал Тесла, увязывая оструганные ветки одну к одной. Густеющий снег оседал на его волосах.
– Если я задержусь, вы тут навеки останетесь, – донесся приближающийся голос.
Я хмыкнула. Отродье, при всем его безразличии к холоду, не забывал о нас, всегда возвращаясь вовремя. Ни разу нам не пришлось ждать его после рассвета: как только чернила ночи разбавлялись настолько, чтобы можно было видеть дорогу, Джи объявлялся в лагере – неизменно со
