холодный голос. – Тихо, все, уже все…
– Нет!..
Глаза щипало и жгло. Лента, кажется, сползла на лоб – я видела четко, но словно сквозь линзу. Моргнула – веки пронзило режущей болью, и линза пропала.
– Отпусти…
Джи вздохнул – стиснувшие меня руки едва заметно сдвинулись.
– Не могу. Сейчас – нет.
Сил сопротивляться не было. Я обмякла, привалившись спиной к его груди. Он что-то нашептывал – неразборчиво, непонятно, – но рук не разжимал. Я смотрела на переплетения тонких пальцев, сцепленных так крепко, что побелели костяшки и ногти. Всматривалась, не моргая. Прозрачные капли срывались и падали на бледную кожу, и я смотрела, как играют издевательские блики в их выпуклых зеркальцах. Смотрела, потому что не могла поднять голову и взглянуть на проклятый залив.
На серые волны, под которыми…
А если нет?! А я – здесь…
Я дернулась, но Джи держал крепко. Я забилась в его руках, будто пойманная в ловушку. Ботинки скребли по песку, я изворачивалась, выгибая спину, выламывая руки так, что, казалось, вот-вот треснут кости. Он не отпускал. Я била его – локтями, коленями, головой, бодалась и лягалась, но «дитя ночи», способный не то что удержать – одним движением свернуть мне шею, – ни на секунду не ослабил твердой, но бережной хватки.
Я осела на песок, так и не вырвавшись. Воздуха не было – я хватала его ртом как рыба и никак не могла вдохнуть. Из груди рвались только короткие сиплые всхлипы.
– Все, все… – Мягкий шепот сливался с мягким покачиванием. Будто на волнах. Волны…
– Спаси его… – Выдох, и воздух закончился.
Казалось, на эти два слова ушли все оставшиеся силы. Будто я не сказала их – выкашляла кровью.
– Спаси, ты же можешь…
– Ника, уже поздно.
– Спаси! – упрямо продолжала я. Его голос звучал шумом ветра, а к шуму ветра не стоит прислушиваться. – Спаси, ты же вытаскивал Росса!..
– Росс другой. Ника, все конче…
– Нет! Вытащи, сделай его такой же тварью, но только вытащи!..
– Это так не работает. Прости… Время вышло.
Время вышло. Так сказал ветер, и на этом – все.
Я вздрогнула. И закрыла глаза.
Я думала, оно у нас еще есть. Время. Время обижаться, жалеть, сближаться и расходиться. Время думать, а не действовать. Но вот оно вышло – его больше нет. И никто не включал обратный отсчет, никто не предупредил, что пора сделать что-нибудь нужное, важное, правильное.
Мы всегда думаем, что успеем, что время еще есть. Но никто не включает обратный отсчет.
Никогда.
Что-то щекотало мне щеку. Легко-легко, будто паутинка. Почти невесомое, это прикосновение гладило кожу, заставляя, однако, морщиться…
Я дернулась и очнулась.
Джи дремал, так и не разжав руки. Я полулежала на спине в его объятиях, уткнувшись макушкой в живот. Голова выродка склонилась на грудь, и тонкая черная прядь щекотала мне щеку.
– Зачем… – беззвучно прошептала я. – Зачем – меня…
Конечно же, он услышал. Ветер все слышит, всегда. Поднял голову.
– Ты должен был прыгнуть за ним.
Он долго не отвечал. Непроглядные глаза смотрели мимо – казалось, из них сочится мрак и растворяется в стылом воздухе.
– Ты решилась раньше, – наконец сказал он. – Нет, не решилась… Бросилась, не думая. И мне пришлось делать выбор, кого из вас спасать.
Я смотрела на выродка снизу вверх. В эти источающие сумрак провалы на месте глаз. «Дети ночи». Вот почему их зовут именно так…
– Но у него был шанс. У тебя – не было.
– У меня – не было… – эхом повторили мои губы.
Но Джи создал его, этот шанс. Вмешался. И вот я здесь. А Тесла…
Ты тварь, хотела сказать я. Ты ублюдок. Урод. Я ненавижу тебя и убью, клянусь всеми богами.
Но я промолчала.
Он просто выбрал, послушавшись голоса логики. Не зная и не понимая, что выбирать надо было иначе.
По ценности. И по тому, кто из нас заслуживает спасения.
От мокрого песка шел холод. Он пробирался под куртку, выстужал тело. Только сейчас я ощутила, как хрустит на ботинках и брюках ледяная корка, как облепляет грудь резиновый комбинезон.
Меня начала бить дрожь. Все сильнее и сильнее, спазмы сотрясали тело, болью отдавались в коченеющих мышцах. Меня трясло, трясло этот проклятый кусок мяса, который не просто оказался бесполезным – теперь он стал убийцей.
Убийцей стала я. Потому что это не Джи бросил Теслу в волнах. Это я вынудила отродье остаться со мной.
Не будь меня, Тесла был бы жив. Джи вытащил бы его, и о выборе не шло бы и речи. Если бы я не прыгнула…
Я сжалась на мокром песке. Свернулась и съежилась, будто так можно было стать меньше. Песчинки блестели у моего лица, и я перебирала их взглядом. Много песчинок. Бесчисленное количество. И можно долго перебирать, не смея взглянуть на залив.
Я бы хотела стать такой песчинкой. Они не чувствуют и не осознают. И им не больно.
Говорят, тяжело потерять того, кого любишь. Врут. Тяжело не потерять – тяжело жить, каждую секунду зная, что это ты должен был сдохнуть.
Песчинки улетали в бесконечность. А я лежала, примерзнув к земле – нелепая, бесполезная, бессмысленная.
Нет, мне не быть одной из них, и это прекрасно. Потому что каждую секунду, каждый чертов миг своей чертовой жизни я должна буду помнить, что сделала. И будь я проклята, если позволю себе забыть.
Джи отпустил меня. Разжал наконец руки, размыкая кольцо.
– Не будешь делать глупостей?
Он спрашивал доброжелательно, но в черных глазах притаилась настороженность.
Я молча качнула головой. Все самое глупое уже сотворено.
Отродье кивнул. Повел плечами, разминая мышцы. Встряхнулся. На его рубашке блестела морозная пыль.
– Ты можешь плакать.
Он произнес это не сразу. И не сразу я поняла, что Джи имеет в виду.
– Если тебе хочется, – продолжал «дитя ночи». – Никто не осудит.
Мои губы расползлись в горькой улыбке. Не осудит? Правда? Не осудит за слабость, за трусость? Потому что ничем иным, кроме как слабостью, это нельзя будет назвать.
Нас учили не плакать, не показывать уязвимость врагу. Но слезы – это не только признание своего бессилия. Это поражение. Позволяя себе плакать, ты отказываешься от борьбы и переключаешься на страдания. А это – конец.
Но я не хочу, чтобы меня победили. «Они не победят, пока ты не позволишь» – он говорил так.
– Надо двигаться дальше. – Подошедший Флекс взглянул на меня. Линзы маски оставались непроницаемыми, но меж бровей и на лбу
