Давали кантонистам и фамилии крестивших их священников или названия церковных приходов: Косминский‚ Воскресенский‚ Преображенский. Давали и русские фамилии – Киселев‚ Орлов‚ Кузнецов‚ а также фамилии от еврейского корня – Руфкин‚ Иткин‚ Гершкин: возможно, потому‚ что их владельцы обладали ярко выраженными семитскими чертами. Историк С. Гинзбург отметил: «Когда просматриваешь эти бесконечные, грусть навевающие перечни, невольно является мысль: сколько еврейской крови влито было в русский народ, как много среди нынешних Ивановых, Петровых, Степановых и т. п. имеется потомков еврейских детей, которые когда-то были насильственно крещены!..»
Крещеным тоже было не сладко. Они долго еще не знали русского языка‚ не знали и христианских молитв. На ежедневной проверке выкликали‚ к примеру‚ Федора Петрова‚ а он не отзывался‚ потому что не помнил своего нового имени. Какой же он Федор‚ когда от рождения его звали Ицкой? За это наказывали‚ как‚ впрочем‚ наказывали и за многое другое. Случалось и так‚ что крещеному переставали выдавать письма от его родителей‚ чтобы не оказывали на него «вредного» влияния‚ – и связь с семьей обрывалась навсегда. Какой-нибудь Янкель Ривкин становился после крещения Николаем Васильевым‚ и родительское письмо отсылали назад с пометкой: «Янкеля Ривкина в батальоне не имеется».
Перешедшие в православие получали в подарок 25 рублей и некоторые льготы‚ однако первые пять лет после крещения их не продвигали по службе: возможно‚ это был испытательный срок. «Казалось‚ что приняв крещение‚ – вспоминал бывший кантонист‚ – мы должны были сравняться во всех правах с православными‚ но на самом деле этого не было. Бывший еврей в ссоре с солдатом-христианином продолжал выслушивать обычное ругательство: «жид пархатый!» А иногда прибавляли: «жид крещеный‚ что волк кормлёный!»…»
По окончании службы еврейскому солдату некуда было возвращаться‚ и злой иронией звучали слова высочайшего указа 1827 года о пользе рекрутской повинности для евреев. «Мы уверены‚ – сказано в том указе‚ – что образование и способности‚ кои приобретут они (евреи) в военной службе‚ по возвращении их из оной после выслуги узаконенных лет‚ сообщатся их семействам для большей пользы и лучшего успеха в их оседлости и домашнем хозяйстве».
6
Служба в николаевской армии была невыносимой не только для евреев. «Пальцы режут, зубы рвут, в службу царскую нейдут…», – сказано об этом в русской песне; призывники пытались от нее освободиться, калечили себя‚ убегали, прятались в лесах. Очевидец описывал призыв в деревне: «Собирали рекрут; на одного‚ подлежащего сдаче‚ брали троих на случай бракования. Взятых в рекруты вводили в одну избу‚ для них приготовленную‚ забивали в колодки‚ часто по два человека вместе‚ в таком виде оставляли их для представления в рекрутское присутствие. Принимать такие меры было необходимо‚ ибо без того все бы рекруты бежали».
С каждым рекрутским набором начинались «вопли‚ плач и унылость» всей деревни. «Как ни плохо жилось крепостному у барина‚ – отметил некий помещик‚ – однако двадцатипятилетняя солдатская служба с ее ужасами была еще тяжелее. Я помню одного парня нашей конюшни‚ обрубившего себе пальцы‚ чтобы только не идти на службу». В рекрутском присутствии негодному к службе брили затылок‚ а годному – лоб, и отправляли в армию. Если солдат не погибал в бою‚ то за долгие годы службы терял здоровье и становился инвалидом. Вернувшись домой‚ он не находил в живых никого из близких и должен был промышлять мелкими заработками или просить милостыню. Не случайно в документе об его отставке власти категорически требовали: «бороду брить‚ по миру не ходить».
Судьба еврейского солдата была не менее тяжелой. В народном представлении рекруты приравнивались к пленникам, к ним относили слова пророка Иеремии: «Не плачьте по умершему и не скорбите о нем, но горько рыдайте по уходящему (в неволю), ибо он уже не вернется, не увидит родной земли своей». Уходя в армию на огромный срок‚ еврейские рекруты не были уверены‚ что вернутся когда-либо домой‚ и потому оставляли женам письма о разводе‚ чтобы те не остались вдовами на всю жизнь и могли вторично выйти замуж. «Двадцатипятилетняя служба! Трудно выкроить из человеческой жизни такую длинную полосу лет‚ не урвав доброго куска счастливой юности и не захватив части начинающейся старости. Это – целая человеческая жизнь. И какая жизнь! Вытяжка‚ выправка‚ палки‚ шпицрутены‚ тумаки‚ кулаки‚ оплеухи и зуботычины!»
После призыва в армию совершеннолетний еврей давал присягу по установленной форме. Для этого выпустили особый устав‚ в котором проглядывала крайняя подозрительность: рекрут присягал на непонятном начальству языке‚ и опасались‚ что он скажет нечто противоположное. Поэтому на церемонии присяги в синагоге непременно присутствовали свидетели-христиане‚ а со стороны евреев – не менее десяти уважаемых граждан. Приводил к присяге раввин над свитком Торы‚ и в наставлении было сказано: «Присягающий умывает руки‚ надевает талес‚ накладывает тфилин‚ становится перед кивотом‚ на сей случай открытым‚ и читает присягу на древнем еврейском языке‚ за раввином‚ слово в слово».
Присутствовавшие следили за правильным прочтением текста до последнего слова‚ а христианам-свидетелям выдавалась присяга на еврейском языке‚ написанная русскими буквами. Чтобы не оставалось никаких сомнений‚ закон обязывал привлекать к присяге и «благонадежных крещеных евреев». По окончании церемонии присяжный лист подписывали все свидетели‚ после чего – как было указано в наставлении – «еврей‚ назначенный для сего особо‚ трубит в рог шофар четырьмя разными тонами». А затем рекрута отдавали под расписку воинскому начальству.
Присяга для еврейских солдат в официальном переводе на русский язык гласила: «Именем Всемогущего и Вечного Бога Израильтян клянусь‚ что желаю и буду служить Российскому императору и Российскому государству‚ куда и как назначено мне будет во все время службы‚ с полным повиновением Начальству‚ так же верно‚ как бы обязан был служить для защиты законов земли Израильской… Но если по слабости своей или по чьему внушению нарушу даваемую мною на верность военной службе присягу‚ то да падет проклятие вечное на мою душу и да постигнет вместе со мною всё мое семейство. Аминь».
Еврейских солдат рассылали по полкам и гарнизонам во внутренние губернии России‚ в Москву и Петербург. Они заводили там молитвенные дома; обязанности раввина исполнял один из «нижних чинов»‚ и если не было в городе евреек‚ мацу на Песах пекла для них русская женщина под присмотром еврея. Первую половину двадцатипятилетней службы солдаты проводили в казарме‚ а затем жили на частных квартирах‚ исполняли воинскую повинность‚ в свободное время подрабатывали ремеслом и мелкой торговлей.
В этих еврейских общинах преобладали мужчины, и невест для них привозили из черты оседлости. Солдатские сыновья могли жить с родителями лишь при условии‚ что с двенадцати лет они пойдут в кантонисты; солдатские дочери оставались в семье до совершеннолетия‚ а затем должны были возвратиться в черту оседлости или выйти замуж за солдата. Но пока глава семьи служил в армии‚ его жена и дети получали из казармы порции каши. Через 25 лет службы отставных еврейских солдат отправляли в черту оседлости‚ и только при Александре II им и их потомству разрешили жить в любом месте Российской империи.
В 1843 году солдаты-евреи Брянского полка создали «Общество хранителей веры» и стали помечать в пинкасе – книге записей важнейшие моменты из жизни «Общества». Полк менял места расквартирования, и раввины городов и местечек, где он находился, вносили записи в солдатский пинкас. Раввин из Кореца оставил такое пожелание: «Люди, упомянутые в этой книге, собрались в священном обществе, открыли свои сердца добрым делам… Куда бы они ни пришли, где бы они ни остановились, пусть им будет оказана всяческая помощь, – не дай Бог, им придется вкушать запретное! Пусть будет окончательным их спасение! Да узрят они Сион и возрожденный Иерусалим!»
Устав «Общества хранителей веры» Брянского полка обязывал его участников ежедневно молиться и соблюдать правила субботнего дня; они посещали больных единоверцев, участвовали в погребении умерших по еврейскому ритуалу, собирали деньги для ремонта оружия у солдата, которого могли обвинить в преднамеренной поломке винтовки. «Общество хранителей веры» просуществовало до конца девятнадцатого века; одного из солдат, который решил принять христианство, не только исключили из состава «Общества», но даже вырезали его имя со страницы книги записей.
Сохранилось воспоминание о еврее, который вторую половину двадцатипятилетней службы проводил в Гельсингфорсе (Хельсинки): «Религиозный, скромный, молчаливый и тихий, он вёл почти аскетическую жизнь… Никогда не пренебрегал служебными обязанностями, всё остальное время сидел, склонившись над Талмудом, в тесной каморке… Питался черным хлебом, квасом, картофелем и селедкой; по религиозным причинам никогда не ел из общего котла. В субботу ему давали увольнение, чтобы он мог пойти в город, раз в неделю поесть как полагается».